Лошадиная голова

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Story-from-main.png
Эта история была выбрана историей месяца (август 2021). С другими страницами, публиковавшимися на главной, можно ознакомиться здесь.
Pero.png
Эта история была написана участником Мракопедии Sallivan. Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.


История, произошедшая со мной лет десять назад, не то чтобы страшная, скорее странная, и найти ей какого-то объяснения я до сих пор не могу. Забавно, что поначалу я отнесся к ней почти легкомысленно, и лишь с годами стал переосмысливать ее в другую, более мрачную сторону. Со временем те воспоминания начали вызывать во мне все более и более неуютные чувства. Кто знает, возможно, когда-нибудь, она меня действительно напугает.

∗ ∗ ∗

Я был студентом. Без богатых родителей, связей и, как следствие, денег – а цены за учебу сами знаете какие. Родители едва тянули оплату семестра за семестром, и вот я решил, что хватит быть дармоедом – сам начал крутиться и подрабатывать, где только мог. Причем, до того момента прослыл законченным лентяем, который сутками мог не отлипать от компа, а тут будто второе дыхание открылось. Наверно, сыграло желание казаться взрослым, переходный возраст и все в таком духе. Толком ничего не умея, хватался за все и сразу: грузил мебель, носил газеты, сторожил стройки, катал на заводе консервы, даже могилы копал. Где-то платили нормально, где-то обманывали, но на жизнь хватало. Проучившись года три и поднабравшись опыта, удалось, наконец, найти подработку почти по специальности.

Это было какое-то ничем не примечательное место – название, и то, выскочило из головы. Поистерлись из памяти лица и имена, осталась только советская трехэтажка – бывшее здание геологоразведочного института, в свое время прибранного к рукам за спизженные у народа ваучеры. Запомнилось оно мне очень хорошо, в особенности своим внешним видом, который был так жалок, что плакать хотелось – не выдержал храм науки испытания временем и перестройкой. Честно сказать, при первом знакомстве я и принял его за ночлежку для бомжей, а не за офис «перспективной развивающейся компании». Казалось, чуть сильнее дунет ветер, и сложится все как карточный домик, разлетится по асфальту картонная черепица. Внутри состояние было не лучше: линолеум, отходящий пластами, в углах паутина; по коридорам, покрашенным в грязно-синий, метался застрявший во времени призрак коммунизма. При всем при этом в здании хоть вяло, но шевелилась жизнь: по этажам были разбросаны почти одинаковые кабинеты, квадратов на двадцать, в которых просиживали жизнь такие же одинаковые угрюмые люди.

Именно тогда я испытал первое серьезное разочарование в жизни – профессия, сожравшая столько родительских средств, мне не понравилась. Возможно, сыграл не самый удачный выбор первой работы – надо было искать дальше, а не лезть в затхлую конуру. Хотя, скорее всего, причина была даже банальней – я неожиданно понял, что за две недели разгрузки фур зарабатывал больше, чем за месяц здесь, по своей хваленой специальности. В довершение всего – коллектив, состоящий из тёток постбальзаковского возраста, в который я как-то не вписывался. В общем, как это и свойственно молодым, я быстро решил, что жизнь кончена, что все усилия тщетны, что я свернул где-то не там и не туда и теперь буду всю жизнь торчать в прокисшем кабинетике, заниматься непонятно чем и считать деньги от зарплаты до зарплаты. Оставалось только смириться, глядеть на сквер из окна и падать вместе с листьями, куда-то вниз.

Было хуево. Но был, правда, и Константин Михайлович.

Константин Михайлович был архетипичным советским дедом, работавшим здесь еще со времен геологоразведки. Кто-то поговаривал, что старик и вовсе пропахал на одном месте всю жизнь: менялись названия, эпохи и директора, а его трудовая так и лежала в отделе кадров на третьем, лет уже пятьдесят. Архетипичность Константина Михайловича выражалась в известном дедовском убеждении, что «раньше было лучше», боязни пальмового масла и ГМО, недоверии ко всему новому и всему в таком духе. В остальном это был клевый дед, немногословный, но добрый, всегда готовый помочь и не скупящийся на доброе слово в похвалу или просто так. Этим он выгодно отличался от прочих моих коллег, весь день ходивших с выражением «поел говна» на лице. Работал Константин Михайлович ночным сторожем.

Старик нравился мне больше остальных. Я даже к нему привязался, и так получилось, что на новой работе Константин Михайлович стал мне единственным другом. С ним можно было помолчать, поговорить, спросить совета, которого мне в тот период жизни действительно не хватало. Он обладал той самой стариковской житейской мудростью, которую не вычитаешь в книгах и на которую не получишь диплом; той, что обретается только долгой и не всегда легкой жизнью на постсоветском пространстве.

Не знаю, почему сам Константин Михайлович сдружился с сопливым студентом. Возможно, испытывал ко мне что-то отеческое, потому как собственной семьи и детей так и не заимел.

В конце рабочего дня я обычно заходил к нему в каморку, он угощал меня печеньем или грушами; мы пили чай, могли поболтать. Старик рассказывал всякие истории из своей прошлой, геологической жизни – в основном о работе или каких-то забавных случаях. Я слушал. О себе он говорить не любил. Уже потом я ловил себя на мысли, что о самом Константине Михайловиче я толком ничего и не знал, ну или, по крайней мере, не помню. Помню только, что родом он откуда-то из Поволжья, а в наш город приехал по распределению, и что из всех родственников был у него один только брат. В девяностые брат уехал на заработки и сгинул бесследно.

Поговорив, мы обычно сидели молча – смотрели, как заходящее солнце отражалось от зеркальных витрин, что через дорогу, и оранжевыми лучами жгло сквер. Потом он уходил сторожить, чтобы на утро идти домой, а я домой – учить семинары, чтобы на утро идти в институт, а после обеда – сюда. Так мы и жили.

∗ ∗ ∗

Как-то раз Константин Михайлович попросил подменить его на смене, а взамен обещал одарить ведерком клубники. Я согласился. Потом было еще пару раз и еще. С этого, пожалуй, все и началось. По договоренности с начальством это превратилось в мою полноценную вторую работу, и прибавке к скромной зарплате я был бесконечно рад. Дело было летом, учеба – далеко позади, и это занятие меня не напрягало, а деньги лишними не были. Выходил не часто, примерно раз или два в неделю. Платили немного, но все же платили.

И вот, в один из таких дней, Константин Михайлович подходит ко мне и говорит:

– Сереж, сегодня груз привезут. Ты занеси на склад.

Я вопросов задавать не стал, хотя меня и смутило: что это еще за груз на ночь глядя? С другой стороны, раз Константин Михайлович говорит, значит все нормально. Какой-нибудь запоздавший курьер мог застрять в пробках – всякое бывает.

Вот только ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать часов никто так и не появился. Офис давно опустел, и я закрыл входную дверь на ключ. Само здание, как я уже говорил, было трехэтажным (не считая цоколь) и имело обычную планировку: длинный продольный коридор на каждом этаже, с располагавшимися по обеим сторонам кабинетами. Только в подвале коридор разделялся на два: один вел в теплоузел и к электрощиту, другой – к складским и хозяйственным помещениям. Вход в здание всего один. Имелись, конечно, пожарные выходы на цокольном и на первом, но, вопреки всем правилам, они были захламлены и закрыты. На окнах первого этажа – решетки. Рядом с центральным входом находилось небольшое помещение под сторожку, окнами выходящее, собственно, на крыльцо и на всю прилегающую территорию. Это я к тому, что весь процесс несения службы был прост – сидеть и пялиться в окно.

Никого не дождавшись, я растянулся на кресле и захрапел.

Проснулся резко, как по команде. Стояла уже кромешная тьма. Едва открыв глаза, я так и застыл в кресле – у входной двери, на фоне абсолютно пустой улицы, стоял человек и смотрел на меня. Хоть в темноте я и не мог толком его разглядеть, но в том, что он буравил меня взглядом, я почему-то не сомневался. Сердце сжалось в крохотный узелок. Да и все остальное, что обычно сжимается – тоже. Меня накрыло волной липкого необъяснимого, почти детского страха.

Я вжался в кресло, перебирая в голове варианты, как поступить: позвонить в милицию, начальству или просто выпрыгнуть в окно и сбежать. Согласен, последнее – не самый красивый поступок, но что я мог поделать? Я был просто двадцатилетним оболтусом, видевшим подобную хрень только в кино. Между тем, человек на улице продолжал стоять и смотреть на меня. Он не пытался войти, не стучал, не подавал голос, просто стоял и смотрел. Его силуэт оставался полностью неподвижным, и это пугало меня больше, нежели бы он, к примеру, пытался высадить дверь. Прошло, наверно, минут десять, а может и больше. Понимая, что само собой это не закончится, мне удалось кое-как собраться с духом, встать и окликнуть незнакомца как можно суровей. Тот даже не шелохнулся. Тогда я резко дернулся вперед, сделав вид, что сейчас брошусь к двери – реакции не последовало.

Это немного меня успокоило и даже вернуло способность логически мыслить. Я начал медленно двигаться по направлению к двери, за которой стоял незнакомец, стараясь не спускать с него глаз. Входная дверь, кстати, была обычная, из ПВХ (зато решетки на окнах, ага), со стеклом, за которым маячила все та же темная фигура, заслонявшая собой далекие огоньки фонарей. Пока я приближался, ее положение как будто не изменилось. В голове мелькнула смутная догадка, которая в итоге оказалась верной. Повозившись с ключами и открыв дверь, я увидел, что на крыльце стоит манекен.

У меня будто гора с плеч свалилась. Даже смешно стало – мигом представил себе, как глупо бы выглядел, вызови я ментов. Но ненадолго, ведь вслед за облегчением, на меня посыпалась целая куча вопросов, озвучивать которые, думаю, необходимости нет.

Я почти не сомневался, что передо мной тот самый «груз», о котором говорил Константин Михайлович. Вот только оглядывая безлюдные улицы, темный сквер, пятиэтажки, в окнах которых не горели огни, мне делалось откровенно не по себе.

Это что, шутка какая-то? Но мне было совсем не смешно.

Я смотрел в бездумное лицо манекена, стоящего в мареве темноты, и на меня наползали чувства не менее скверные, чем те, что я испытал минутой ранее, вглядываясь во тьму из своей сторожки.

Сбросив минутное оцепенение, я взял ключи от подсобки, подхватил манекен на руки и понес в подвал. Там было несколько помещений, используемых под складские, и в них все было обычно. Банки с краской, шкафчики для одежды, лопаты и швабры, куча всякого хлама. Пластиковый мужик, поставленный в центре, смотрелся дико и инородно. Только при свете лампы я разглядел, что лицо манекена было густо измазано краской – синей и фиолетовой. А еще взгляд – оказывается, там, на улице, он даже не «смотрел» на меня. Голова была чуть задрана вверх, «взгляд» устремлен туда же. Странно как-то. Манекены должны смотреть прямо перед собой, их вроде так делают. Немного постояв и пожав плечами, я выключил свет и закрыл за собой дверь.

∗ ∗ ∗

Естественно, что на следующий день меня распирало от вопросов и даже некоторого возмущения. Я жаждал неделикатно заметить Константину Михайловичу, что от таких шуток и на тот свет отъехать можно. Но ковылявший по бетонной площадке старик огорошил меня всего одной фразой:

– Спал? – спросил меня он, и, будто зная ответ, покачал головой.

Без злости и даже укора, только с какой-то разочарованностью.

Я, честно говоря, растерялся. Ну да, спал. Кто же не спит на подобной тупой работе? Между прочим, я тут как бы сутки просиживаю. Блин, да все сторожа спят, и все об этом знают – что в этом такого? Но признаваться было неловко. К тому же я знал, что сам Константин Михайлович очень серьезно относился к своим обязанностям, даже когда сменил геологию на ночную сторожку. В общем, мне стало стыдно, и я промямлил что-то невразумительное.

Вопросы вылетели из головы, рассеялась таинственность ночи, и будто пазл сложился. Вот уставший доставщик колотит в стекло, не в силах вырвать меня из богатырского сна. Потом выгружает из кузова манекен и ставит его перед дверью, лицом ко мне, с целью меня проучить (а может и без того). Складывает пополам и сует под порог товарную накладную, которую я наверняка проглядел, и она уже улетела черти куда. Напоследок матерится и уезжает. А манекен… Ну а что, это всего лишь манекен.

Охота к разговору сразу отпала. Думаю про себя: перевозчик, собака, наверняка нажалуется начальству, и мне попадет. Еще и Константин Михайлович как-то погрустнел, сгорбился. Вижу – обиделся. Я и сам вмиг на всех разобиделся. Очень стало жалко себя – ебашу тут сутками за три копейки, на кое-что можно бы и глаза закрыть, знаете ли. Весь следующий день я сидел и ждал, что в кабинет завалится кто-нибудь из начальства и устроит мне выволочку, или придет бухгалтерия и начнет трясти с меня документы. Тогда я пошлю всех нахер, хлопну дверью и, наконец, с чистой совестью свалю отсюда. Ждал, но счастья своего не дождался. За весь день никто ко мне так и не подошел и о пришедшем «грузе» словом не обмолвился. Даже Константин Михайлович болтал со мной, как ни в чем не бывало, хотя небольшой осадочек и остался.

∗ ∗ ∗

Несмотря на то, что все обошлось, в следующую смену я спать не решился, что давалось мне нелегко. В те времена еще не было бесконечного Интернета, позволяющего с головой окунуться в телефон, а прихваченный томик с кафкианским «Замком» никак не хотел лезть в голову. Когда от крепкого кофе уже начало саднить горло, я решил пройтись. Проверил замок, выбрался из своей конуры и начал прохаживаться по пустым коридорам – туда и обратно. Поднялся на второй этаж, потом на третий – проверил, закрыты ли окна. Спустился на первый – подергал решетки. Стал проверять двери, опять же, по этажам. Как назло все оказалось в порядке, и на этом мои занятия закончились.

Я уже хотел возвращаться, когда мелькнула еще одна мысль. Бродить по подвалу мне вроде не полагалось, но с другой стороны и не запрещалось, поэтому я решил, что большого греха не будет. Взяв ключи от подсобки, я спустился на склад, где оставлял манекен. Открыл дверь, загудела ртутная лампа, я вошел внутрь. Внутри были все те же лопаты и швабры, банки с краской, коробки-ящики – обычные вещи. Манекена нигде не было. Я прошел дальше, огляделся по сторонам, как будто он мог спрятаться за грудой хламья, но напрасно. Почесав голову, я вернулся в коридор.

Интереса ради я начал прохаживаться по коридору, позвякивая связкой ключей, и открывать двери, одну за другой. Как оказалось, все помещения в подвале использовались одинаково: под архивы либо склады, а где-то, судя по сантиметровому слою пыли, считай под свалки. Какие-то карты и схемы на пожелтевших рулонах бумаги забили бесчисленные полки и стеллажи, папки с личными делами за несколько поколений, сломанные стулья и мониторы, разбитая мебель, ведра засохшей краски, старый рояль без клавиш. Где-то виднелось подобие порядка, куда-то не заходили годами, но все это было неинтересно. Поэтому я едва смог удержаться от вскрика, стоило лампочке выхватить из тьмы не полки с бумагой, а безволосые головы и матовые тела. Одно из пластиковых лиц, густо перемазанное бордовой краской, смотрело прямо на меня.

Я опешил. Выронил ключи, быстро поднял, осмотрелся.

В отличие от остальных помещений, это было полностью пустым, если не считать манекенов, расставленных в центре. Их было шесть или семь. Кажется, два или три были «сидячими» и посажены на стулья, другие стояли. Все пластиковые лица были замазаны краской. Рядом стоял столик, на нем мелкие вещи непонятного назначения и (что я совсем не ожидал здесь увидеть) советский виниловый проигрыватель.

После того, как я немного пришел в себя и начал обследовать комнату, я с интересом отметил, что манекены были расставлены не хаотично, а в неком подобии композиции: полукругом. Причем специально таким образом (я это даже проверил), что в какой бы части комнаты ты не находился, один из манекенов всегда повернут в твою сторону и «смотрит» на тебя. Здесь был и тот, ради которого я, собственно, спускался – он единственный смотрел вверх, на грязно-серый потолок.

То есть, когда я вошел, я не случайно встретился взглядом с пластиковой куклой – так было… задумано?

«Они стоят так, чтобы всегда наблюдать за чужаком» – почему-то именно эта мысль первой вспыхнула в голове, и от нее что-то холодное заскользило по пищеводу.

Мне стало если и не страшно, то слегка не по себе. Сквозь непроницаемую тишину подвала едва пробивалось гудение ртутной лампы. Я стоял неподвижно. Манекены смотрели. Тьма в коридоре покусывала дверной косяк, будто просилась внутрь. «Просилась внутрь» – еще одна неуместная мысль, влезшая в голову, которую я тут же прогнал, пытаясь мыслить здраво.

Что это за хрень? Какой-то театральный реквизит? Может, место для какого-нибудь дебильного корпоративного тренинга?

Я подошел к столику, повертел в руках лежащие там предметы: какой-то металлический стержень с колесиком, нечто похожее на логарифмическую линейку, другие непонятные штуки, чье назначение так и осталось мне неясным. Внимание привлек проигрыватель, в котором стояла потертая от времени грампластинка. Текст на ней так затерся, что при тусклом свете было не разглядеть. Однако я рассудил, что что бы ни было там записано, оно должно проливать свет на то, что здесь происходит. Недолго думая, я поднял крышку, включил маховик и аккуратно опустил иглу на краешек потертого от времени винила.

Устройство отреагировало шипением и тихим потрескиванием, закружилась черная гладь, ничего из себя не извергнув. Я терпеливо ждал, пока не решил, что пластинка, вероятно, испорчена, но в этот момент звук появился. Моих ушей коснулся какой-то металлический лязг, похожий на стук колес поезда. Я напрягся, но продолжал вслушиваться, как гудит и бряцает металл, как где-то по ту сторону, далеко, ко мне приближается поезд. К нему прибавились и другие звуки: отдаленные глухие удары, похожие на бой барабанов. И те и другие начинались, как будто, издалека и медленно приближались. Звуки были тяжелыми и неприятными, к тому же какими-то гипнотическими. Вкупе с тем, что меня окружало, мне это совсем не понравилось. Я уже хотел выключить проигрыватель, но внезапно воздух буквально взорвался от хлынувших из него завываний, ударов, стенаний и скрипов, какой-то бешеной какофонии, разобрать на фрагменты которую я уже не мог.

Это привело меня в ужас, и я буквально оцепенел. Стены хорошо резонировали, звуки вгрызались в череп, и у меня натурально заболела голова. Я не смогу точно описать то, что я слышал, помню только, что из общей какофонии выделялся какой-то протяжный глухой стон, похожий на крик ночной птицы. Он пульсировал, пробиваясь сквозь толщу бессвязного шума, ударяясь об потолок, растекался по комнате и прихватывал меня за поджилки.

В воздух поднялась пыльная взвесь… или это у меня зарябило в глазах?

Я резко выключил проигрыватель, едва не опрокинув его со стола. Долбанул по выключателю света и стремглав выбежал из комнаты.

В туалете меня вырвало, и я надолго склонился над раковиной, рассматривая в зеркале свое бледно-зеленоватое лицо. Мыслей не было. Как не было и сил что-либо объяснить.

Остаток смены я просидел на посту, иногда ловя себя на том, что постоянно поглядываю на черный провал коридора, ведущего в подвал.

∗ ∗ ∗

О случившемся я не рассказывал ни Константину Михайловичу, ни вообще никому, равно как и вопросов не задавал. Почему – не знаю. Возможно, просто не знал, как начать разговор. Я нашел комнату с манекенами и послушал испорченную пластинку, настолько древнюю, что звуки смешались до механической жвачки. На фоне переутомления и недосыпа это меня слегка подкосило. Только и всего. К тому же, вторжение в комнату почему-то казалось чем-то постыдным, как будто я прошелся своей пятерней по чужому карману.

Сам я строил кое-какие догадки и временами присматривался к Константину Михайловичу, но старик был абсолютно нормальным, даже образцово нормальным, ведущим себя в точности так, как и полагается дедам его возраста: смотрел телевизор, ходил на рыбалку, жаловался на болячки, ругал правительство и все в таком духе. Никак не верилось, что он по ночам, запершись в подвале, раскрашивает манекенов, будто языческих истуканов. В то, что к «комнате» может иметь отношение кто-то еще из офисных, верилось еще меньше.

Постепенно впечатления сгладились, и о манекенах я вспоминал лишь иногда, посиживая в рабочем кабинете. Странно становилось. Я тут, среди клерков, работаю, как ни в чем не бывало, а они там, в темной комнате. Смотрят по сторонам. Слушают пластинку со страшными звуками. Над ними, по этажам, обычные дела и обычные вещи: бабульки в очках, квартальные отчеты, счета-фактуры, премии. Что это, зачем и для кого? Странные места и странные вещи, которые наверно, всегда были, я просто не замечал. Вспоминался ангар на оптовке, куда ничего не грузили, или раздевалка в хозмаге, на втором этаже. Сколько помню, никто никогда там не переодевался, а на двери всегда висел ржавый замок. Зачем она там? Зачем замок? И что за дверью? Все, что угодно. За дверью комната, а в комнате, на стене – дырка, а из нее смотрит раскосый глаз.

∗ ∗ ∗

Мы засиделись дольше обычного, когда Константин Михайлович звякнул о стол прозрачной чекушкой.

– Накатим по одной? – спросил он просто, по-свойски, за что я его и любил.

Накатили чуть больше, чем по одной, как это всегда и бывает. Алкоголь развязал язык, и меня вдруг прорвало – выложил ему все про тот случай, вплоть до блевания в туалете, сопроводив закономерным вопросом: «Что это было?» Константин Михайлович замолчал. Замолчал надолго, неподвижно глядя в окно – там уже стало смеркаться, и последние трудоголики уходили в закат. Поползли тени, проглатывая скамейки, прохожих и чью-то жирную таксу. Я пожалел было, что открыл рот, когда Константин Михайлович неожиданно встал. Пойдем, говорит, покажу.

Я аж как-то сразу протрезвел. Подумалось, что сейчас получу лопатой по голове за то, что влез, куда не следовало. Но все равно пошел.

Мы спустились в подвал и вошли в ту самую комнату. Там все было точно так же, как тогда. Единственное, что изменилось: внутри импровизированного полукруга стоял высокий эмалированный таз, до краев наполненный водой. Константин Михайлович вышел и вернулся с двумя табуретками и ведром краски – обычной эмульсионки для потолков. Он усадил меня в центре, а сам сел напротив, попросив внимательно смотреть и слушать. Потом зачерпнул краски ладонями и умылся ею, став похожим на уличного мима.

Я, и до этого чувствовавший себя весьма неуютно, прифигел еще больше. Старик попросил меня сделать то же самое, а после моих вялых протестов, сам бесцеремонно вымазал мне лицо. Я тут же склонился над полом, чтобы стекавшая краска не попала на одежду – не отстирать же потом.

Константин Михайлович повторил, чтобы я слушал его очень внимательно и все выполнял – я смог только кивнуть.

Константин Михайлович сказал, что что бы не происходило, нельзя вставать, ходить или как-то перемещаться – я кивнул.

Константин Михайлович сказал, что если меня будет «ухать» или «тянуть», нужно упасть на пол, на левый бок и лежать так, а если будет совсем плохо, то на живот, но на спину нельзя – я кивнул.

Константин Михайлович сказал, что все это для того, чтобы смотреть в таз с водой – я кивнул.

Константин Михайлович сказал, что плохой знак, если появится лошадиная голова – я кивнул.

Константин Михайлович сказал, что голова толстая, зубы у нее крепкие, а крики страшные; тогда нужно хватать ее за ноздри и топить в тазу, плавать голова не умеет – я кивнул.

Константин Михайлович сказал еще что-то, потом еще – я кивал.

Константин Михайлович спросил, все ли я понял – я кивнул, хотя не понял вообще ничего.

Я прирос к табурету, думая про себя: выглядит ли то, чем мы занимаемся, хоть немного нормальным? Константин Михайлович включил проигрыватель, и я вздрогнул, услышав знакомый металлический лязг. Старик сел напротив и молча уставился на меня, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Я не знал чего ожидать и просто глядел в его мраморное, ничего не выражающее лицо. Несколько раз меня подмывало уйти, но почему-то напугали его наставления: «нельзя вставать и как-то перемещаться».

Когда комната наполнилась знакомой какофонией, в воздухе снова поднялась пыльная взвесь. Голова разболелась. Я закрыл глаза, потом снова открыл. Стал осматриваться по сторонам, видя только безволосые головы манекенов. Один из них уставился прямо на меня.

«Он же в другую сторону пялился», – мелькнула мысль, но тут же пропала, потому что я как-то внезапно и сразу понял, что пыльное облако в комнате – это не пыль. Это воздух стал каким-то неправильным и шероховатым. Свет из окон рубил из фигур длинные тени, которые выплясывали по стенам. Под нарастающую головную боль мне стало казаться, что стена напротив запузырилась и поплыла. Я встряхнул головой и почувствовал, как в животе разрастается колючий ледяной ком. Какой свет? Какие окна? Мы же в подвале – нет тут никаких окон.

Я повернул голову, но ясно увидел на стене слева два окна. Самых обычных окна. Пластиковых, с одной открывающейся створкой. Из них лился фиолетовый свет.

Ошеломленный, я встал и сделал к ним пару неверных шагов.

Что за?.. Что там такое?

Я вытянул шею, но ничего не было видно, только странный фиолетовый свет, клубящийся, собиравшийся в какие-то завихрения. В ту же секунду кто-то резко и грубо рванул меня за одежду. Я потерял равновесие и упал, едва не угодив головой в таз – лицо обдало холодными брызгами. Приподнялся, коротко вскрикнул – со дна на меня смотрело мое собственное отражение. Каким-то краешком сознания я успел сообразить, что на дне таза лежало зеркало.

– Я же говорил, не вставать, не ходить…

Но я не слушал его, а глядел через зеркало в потолок, который плыл и пузырился, так же, как стены секунду назад. Прямо на моих глазах из потолка вылезал огромный продолговатый отросток. Со звуком рвущейся резины он непрестанно рос, бугрился и изменялся, словно был сделан из пластилина: стремительно обретал детали в виде высоких плоских зубов, широких раздувающихся ноздрей. Лопнувшая по его краям масса обнажила огромные выпученные глаза, которые бешено и хаотично вращались, будто были не в силах на чем-то сфокусироваться.

Лошадиная голова.

Меня парализовал ужас, вместе с ощущением полной нереальности происходящего. Я был не в силах заставить себя повернуться и просто смотрел в зеркало, на существо, которое вылуплялось из потолка. Оно медленно сползало ко мне, и его блюдцеподобные глаза, я был в этом уверен, пытались остановиться на мне. Меня пронзила уверенность, что если это произойдет – случится нечто жуткое. Губы существа растянулись и вытянулись вперед, будто два электрических ската, и оно издало тот самый леденящий стон, как на пластинке. Волосы на моей голове натурально встали дыбом. В мозгу мельтешили слова Константина Михайловича: что нужно за что-то там взять, окунуть… Да как тут окунешь-то?

На помощь пришел сам Константин Михайлович. Он подскочил и с силой окунул голову в таз. Вот только не лошадиную, а почему-то мою.

Я больно ударился носом о дно и замолотил по полу руками. Хлебнул воды, и носоглотку обожгло холодным огнем. Константин Михайлович держал меня крепко, и пришлось основательно побрыкаться, чтобы опрокинуть таз и не захлебнуться.

∗ ∗ ∗

Когда ко мне вернулось самообладание, и я смог как следует отдышаться, то никаких окон, лошадиных голов, плывущих стен и странного света не было. Проигрыватель был выключен. На меня сочувственно взирал Константин Михайлович, протягивая кружку с чем-то горячим.

Спасибо, говорю, я тут из таза напился. Он молча отставил кружку, стал поправлять свои загадочные побрякушки на столе. Я чувствовал себя полностью вымотанным. Опустошенным. Я должен был огреть его чем-нибудь хорошенько или бежать в панике, не оглядываясь, но сил не было даже на злость.

– В тазу можно увидеть ужасное, – сказал Константин Михайлович, – а можно что-то невероятное. То, что очень хочешь и то, что не получается вообразить, смотришь – и оно там.

Я слушал его с полным отсутствием чувств, разглядывая треснутое зеркало на полу, в котором отражалось мое бледное, в потеках краски, лицо.

– А зачем вот это вот… манекены?

Он замолчал надолго, прям как в сторожке. Заговорил медленно, подбирая слова:

– Сбить с толку, запутать. Оно не различает лиц. Не может видеть. Оно… не злое, но любопытное. Прилипнет к тебе – потом не отвяжешься.

– Что там, в окнах? – я не отставал.

Константин Михайлович наклонил голову, пробубнил себе что-то под нос, и нехотя ответил:

– Там чужое. Немертвое. Нечеловеческое. Туда не надо.

Я спросил про лошадиную голову, но старик ответил, что об этом нельзя говорить. Он помог мне подняться и выпроводил, сказав, чтобы я шел домой.

Дома я проспал остаток ночи и весь следующий день, соврав начальнику что-то про внезапно приехавших родственников, а когда проснулся, произошедшее стало казаться горячечным сном. О том, что произошло, мы с Константином Михайловичем никогда не разговаривали, я его ни о чем больше не спрашивал и даже в комнату больше не заходил. Звучит диковато, но мы продолжили жить и болтать в перекуры, распивать чаи, как будто ничего не случилось. Я молчал. Он тоже.

Единственным последствием было то, что меня стали посещать странные сны.

Я плохо помню детали, да и сны отличались немного, но всегда имели общую направленность, структуру. Обычно я находился в каком-то большом помещении: студенческой аудитории, где-то в гостях или в кафе. Там всегда было шумно и людно. Стоял гул от разговоров, да и я с кем-то болтал, и в один момент на задворках сознания возникает чувство чего-то неправильного. Сначала я просто отмахиваюсь от него, однако оно медленно, но неуклонно растет. Вскоре я с тревогой озираюсь по сторонам, пытаясь понять, что же не так, но не замечаю ничего необычного. Странно, но от этого не становится легче, а наоборот – еще неуютнее. И вот, когда меня уже начинает охватывать ощущение тихого ужаса, я, наконец, замечаю, что рядом за столом сидит манекен. В голове что-то щелкает, и я тут же понимаю, что все происходящее – сон. В этот момент окружающие люди замолкают и все как один начинают ко мне оборачиваться. Я в панике озираюсь по сторонам, а когда снова поворачиваюсь к манекену, вижу, что его рука вытянута вперед, к окну. «Смотри, смотри», – звучит в голове голос. Я смотрю на окно, и мне в глаза бьет слепящий свет, настолько яркий, что я просыпаюсь.

Это длилось недели две, потом прошло, а через месяц я уволился. Нет, причина была вполне прозаична – осень, началась учеба. Тяжело стало совмещать и то и другое, да и устал если честно. С Константином Михайловичем мы стали видеться реже. Как это всегда и бывает, жизнь развела нас по разным берегам. Сначала я навещал его как обычно, потом визиты сделались как-то прохладней, превратились просто в визиты вежливости, а затем прекратились.

Что тут добавить?

Конечно, о произошедшем я не мог просто забыть, но нашел объяснение, меня успокаивающее. Почему-то я заключил, что мой драгоценный работодатель в манекенах возил наркоту. Мельтеша рядом с ними, я мог ненароком дунуть/плюнуть/что-то там подцепить и улететь в страну Дона Хуана. Звучит бредово, но тогда казалось вполне убедительным.

Сейчас я больше всего жалею, что из-за страха или еще чего-то, даже не попытался во всем разобраться.

Что это, мать его, было? Что за пластинка и откуда она взялась? От чего защищают манекены? Что за предметы на столике? Что за фиолетовый свет в окнах? При чем тут таз с водой, зеркало, странные сны и лошадиная голова? В конце концов, при чем тут сам Константин Михайлович?

Вот ведь тоже – скрытое человеческое. Идет по улице обычный пенсионер, в старенькой куртке, в круглых очках, или стоит в поликлинике за талоном, или едет в автобусе рядом. В руке у него пакет или сумка, в ней – хлеб, молоко, может газета. Посмотришь на него, скользнешь взглядом и не заметишь. А в нем – тайна, миры ангельские и демонические, скрытые смыслы, странные существа, окна на «ту сторону», да и кто знает, что еще.

С тех пор я понял, что тайных порталов за дверями в подсобках, конечно же, нет. Зато Константинов Михайловичей, угрюмых и одиноких, с их потаенными горькими реальностями, носимыми в себе – кто знает, сколько их? Инфернальное живет вместе с ними – в сторожках и заводских раздевалках; странное, везде разное, потому что не надерганное с модных платформ и не услышанное от кого-то, а прочувствованное, пропущенное через нелегкую жизнь и сражения с лошадиной головой.

Не так давно я снова вернулся в наш город. Прошелся по старым местам, выдалось побывать и на старой работе. Ничего там, кстати, не изменилось – та же облупленная трехэтажка напротив сквера, две скамейки, кусты смородины. Я зашел поздороваться и узнал, что Константин Михайлович умер.

Иногда я останавливаюсь в том месте, посидеть в тени тополей, бросаю взгляд на зарешеченные окна, и меня охватывают странные чувства.


Текущий рейтинг: 82/100 (На основе 193 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать