Патрули с Опольцево

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск

Внимание: Перед прочтением рекомендуется ознакомиться со статьёй Фаза кошмара

Нужно сразу оговориться, что никаких живых мертвецов Егор не видел – ни ходячих, ни сидячих, ни подстерегающих за гаражами. Но ему от этого не легче. За четыре неполных дня он превратился из наблюдателя в одного из участников истории, имеющей не нулевые шансы на продолжение. Вдобавок, ему довелось разговаривать с другой ее участницей. Запойная, опустившаяся тётка за бутылку «белой» дополнила общую картину, пожалуй, даже чересчур. И откуда же ей было знать, ч т о приснилось Егору с субботы на воскресенье!

В минувшем году он вообразить не мог, что столкнется с чем-то подобным. Жил себе ровно и предсказуемо: за двадцать два года четыре записи в трудовой книжке. Спокойный, добродушный мужик с пивным брюшком, но широченными плечами грузчика – ветеран оптовых складов. Таскать тяжести ему нравилось больше, чем «активно продавать», крутить баранку или торчать охранником в супермаркете. Недостатка в друзьях Егор не испытывал, а вот семьей обзавестись не удосужился. Иногда он из-за этого огорчался, иногда – не очень.

Женщины к нему тянулись, но не понимали его и выискивали подвох. Вежливый, книжки читает, не пьет, не курит, а чего ж тогда грузчик? Вдруг извращенец? Озабоченный? Или еще какой другой? Егор не любил оправдываться и кому-то что-то доказывать. В день, когда ему исполнилось сорок два, он зарегистрировался на сайте знакомств, и обменивался изредка пустоватыми репликами с ровесницами. И постепенно разочаровывался в ровесницах и в женщинах в целом. (Тогда он еще думал, что законы природы незыблемы. Едины и обязательны для всех и повсеместно, и правила игры не меняются).

А потом в онлайне появилась Женька, и правила изменились. Девушка с одной-единственной фотографией, моложе Егора. Пишущая без ошибок и правильно расставляющая знаки препинания. Она не злоупотребляла смайликами и не лезла в душу. Егор пробегал глазами Женькины сообщения, и ему казалось - он и она на одной волне. Наперекор самому себе он предложил встретиться. Женька попросила – давай через неделю.

Егор приехал на свидание с букетом цветов, а Женя – с тощей дорожной сумкой, пояснив, что работала в ночную смену. Его первое впечатление о девушке составилось так: тихая, воспитанная, милая… и затравленная. Они посидели в кафе, а потом (в зал набилось порядком народу) Егор, поколебавшись, пригласил Женю в гости.

- Зачем? – спросила Женя.

И впервые посмотрела ему прямо в глаза.

- Тебе надо что-то мне сказать. Правду. Уж не знаю, какую. Но не в толпе. Поедем, у меня тихо. И я не буду домогаться.

…Дома, на кухне, они пили чай, и правда открылась. В Женькиной сумке - несколько футболок, халатик, джинсы, тапочки и справка от врача.

Накануне ее выписали из психиатрической клиники. И провела она там три года. А ту неделю, что прошла до их свидания, врачи решали: выписывать ее или нет.

∗ ∗ ∗


Такая вот правда.

Три года, два – в интенсивной терапии. В смирительной рубашке и на уколах. И еще одна правда – о том, как ее угораздило туда попасть. Егор поверил не во всё. Он скептик. Жизнь научила.

Да, кто-то напугал девушку, напугал жестоко и продуманно, напугал до такого состояния, что она съехала с катушек, просидела черт знает сколько часов в углу с молотком в руках, и этим же молотком отбивалась от санитаров.

Но в то, что ночью ей позвонила в дверь мертвая соседка и попросилась «пересидеть, пока не заберут», Егор не поверил категорически. А когда Женька добавила, что поутру Ксюха еще бродила за домом с вырезанной брюшиной, остановившимся пульсом и фиолетовыми губами, не выдержал и сказал, что всё, хватит.

- Ладно, ты теперь в курсе, кто я и что я, - невесело усмехнулась Женька. – Я договорилась в больнице, меня возьмут санитаркой, мыть полы. Там можно ночевать в кладовке. А домой я не вернусь.

Последняя фраза болезненно его кольнула. Обычно он быстро уставал от женского общества. Но отпускать Женьку он не хотел. Ну и пусть, что знакомы всего ничего…

- Можешь пожить у меня, если не против, - осторожно предложил Егор.

- Ага, - ответила Женька. – И часто ты селишь к себе психопаток с манией преследования? Учти: у меня возможны рецидивы.

- Я учту, - ответил Егор.

- Ты мне не веришь, - вздохнула она. – Рано или поздно ты скажешь себе: я изначально ловила глюки, и правильно, что меня закрыли в больничку.

- Не ловила ты глюки. Просто кто-то позарился на твою жилплощадь. Не удивлюсь, если там обосновалась семейка соседей-алкашей или вообще цыганский табор. Неужели ты не понимаешь? Всё было подстроено и рассчитано!

Женька пожала плечами.

- Ну нет. Цыган в наших краях отродясь не водилось, а соседи до такого не додумаются. Они и впрямь алкаш на алкаше. Да и не настолько я пугливая, чтобы на понт взять…

- Смотря, как брать. Сама говоришь – ты выматывалась на работе, плохо спала, вечно в напряжении. И тут: ночь, на улице ветрище, у соседки околачивается не то мужик, не то оборотень, звонок в дверь и новости загробным голосом. Достаточно, чтобы рехнуться на ровном месте…

- Но это же бессмысленно! – воскликнула Женька. Рассказывая, она заново пережила кошмар трехлетней давности. У нее дрожали губы. – Зачем?

- За твои квадратные метры.

- Да прям, видел бы ты эти квадратные метры. По-любому, квартира пустая. За ней одна старушка приглядывает, бабушки моей подруга. Ну, как приглядывает: подметет иногда, пыль погоняет, достанет почту. И никогошеньки там нет.

- Ладно, - сказал Егор. – Ты готова ночевать в сумасшедшем доме в кладовке, но моё предложение по-прежнему в силе. Давай прокатимся к тебе, чисто за вещами. Машины у меня нет, но я возьму тачку у тёткиного мужа.

∗ ∗ ∗


«Тачка тёткиного мужа», о да, громко сказано. Мишка за рулем сидеть не любитель, но когда-то наматывал длиннющие концы по области, вот и обзавелся бордовой «Окой». Она у него постоянно ломалась, и Мишка дооборудовал ее тремя иконками на торпеде. Кому как, Егор бы начал с того, что поменял свечи и масло. Но Мишка мыслит иначе и даже регулярно наблюдается в монастырском подворье у настоятеля. Впрочем, и Егор не автомобилист по натуре: едет само – значит, машина. Не избалованная Женька сказала: «Хорошая машинка. Маленькая».

Через час с четвертью «маленькая хорошая машинка» довезла их до Женькиной исторической родины. Егор повидал разные захолустья, но шоссе Опольцево-Петля – жопа мира, вместо тысячи слов. Подобно петле на шее висельника, оно охватывает серое пятиэтажное гетто, притопленное в низину. Гетто тянется километра полтора на юг и там отсекается от мира продолговатым глубоким оврагом. Женькин дом (номер 19, корпус 3) - на самом отшибе: дальше пустырь, а за ним овраг. Егор остановил «Оку» подле крайнего подъезда.

Повозившись с ключом, Женька открыла дверь своей квартиры и указала на соседнюю (34 и 33 номера соответственно).

- Она здесь жила, Ксюха. Частенько ко мне ходила, на опохмел одолжить. Но в тот раз… она не за деньгами явилась.

- И где она теперь? – зачем-то спросил Егор.

- На Лосиной роще, - буркнула Женька, пропуская его вперед. В квартире царил полусумрак, шторы задернуты. Егор зашарил по стене прихожей в поисках выключателя.

- На Лосиной роще? – переспросил он, когда на потолке зажглась тусклая лампочка.

- Кладбище. Оно за Петлей, мы его мимо проехали. Элеонора Викторовна говорит – ее после судэкспертизы сюда привезли. Народ скинулся на похороны.

Про Элеонору Викторовну – подругу бабушки – Женька поведала ему в дороге. Отставная библиотекарша, дама преклонного возраста, чуть ли не единственная, с кем Женька здесь общалась. Она же и навещала Женьку в больнице, тратя копеечную пенсию на фрукты и соки. Женька собирала вещи, бегая по двум крохотным комнаткам на цыпочках, словно боялась, что за стеной кто-то ее услышит. Зимний пуховик, теплая кофта, два свитера, белье, кое-что из посуды («От меня одна польза – я готовлю хорошо», - грустно похвасталась Женька). Егор караулил входную дверь. Он понятия не имел, на кой ее караулить, но ему передался Женькин иррациональный страх. Хотя он редко боялся. Но и ему вздохнулось с облегчением, когда Женька объявила, что сборы окончены, и широким жестом выставила за порог чемодан.

Они завернули к Элеоноре Викторовне, подарили коробку конфет и бутылку полусладкого вина в благодарность. «Похудела ты, Женечка, - сердобольно охнула старушка. – Как ты, внучка?». Женька погладила ее по плечу. «Я хорошо, Элеонора Викторовна. Спасибо вам за всё. Я вам звонить буду…» Распрощавшись со старушкой, они уселись в машину, и Егор набрал такую скорость, будто за ними черти гнались. Или Ксюха из-за кладбищенской ограды махала им рукой.

∗ ∗ ∗


Следующие два месяца они налаживали совместный быт. По знакомству Егор пристроил Женьку офис-менеджером в турфирму. Платили средненько, зато всем пофиг, где и от чего Женька три года лечилась. И от дома не далеко. Если Егор успевал с работы, то встречал Женьку в шесть вечера, и они прогуливались пару-тройку остановок. Ужинали, смотрели телевизор и ложились спать.

Но незримая тень опольцевских хрущоб лежала на их жизни. Егор знал, что Женька только с виду само спокойствие, а внутри – сжатая пружина. Он по-всякому пробовал «раскрутить» ее, но Женька упорно партизанила. Обмолвилась только, что ее бабушка служила в прокуратуре, и что с Ксюхой, кажется, разделался один из бабушкиных подследственных. Почему с такими побочными эффектами? Женька лишь пожимала плечами. Она не хотела и боялась об этом говорить.

Снег осенью выпал рано, и тёткин Мишка пристал к Егору, как лысый к расческе, чтобы поставил «Оку» на зимнюю резину. Окей, босс, сказал Егор, перегнал машину из Перово, и, наскоро перекусив, взялся за дело. Едва он покончил с четвертым колесом, в сквере показалась знакомая фигурка: Женька шла из своей турфирмы. Егор присмотрелся, и что-то в манере двигаться показалось ему необычным. Ага. Женька рассматривала следы на снегу, стараясь на них не наступать.

- Да что ж ты всё не успокоишься? – приветствовал он Женьку. – Кто тут, по-твоему, мог наследить? Медведь?

- Не спрашивай, - попросила она. – Если я увижу с л е д , я его узнаю. И пойму, что за мной пришли.

Егор уложил в багажник летнюю резину и домкрат, закрыл машину и взял Женьку под руку.

- Женя, - сказал он. – Лучше выговориться, чем не выговориться. Завтра выходной, так что сегодняшний вечер вполне подходит.

Они сели на кухне, как тогда, в первый раз, и Женька, собравшись с духом, изложила предысторию. Такими же снежными вечерами в клинике она со страхом смотрела в окно и ждала, что в узком дворике появятся отпечатки ботинок сорок пятого размера. Однажды она видела эти отпечатки – только не в снегу, а кровью на кафеле и асфальте. И следы эти тянулись в палисадник, где получасом позже наряд милиции и двое понятых наткнулись на выпотрошенную Ксюху, ковылявшую вдоль стены дома.

Женька была убеждена, что следы принадлежали человеку, которого называли «Люберецкий людоед». Или просто Мясорубщик.

∗ ∗ ∗


Женька лично не видала Мясорубщика. Вернее, она д у м а л а , что видела, но думать и видеть – не одно и то же. Она не стояла лицом к лицу с соседкой и не могла определить, насколько серьезно Ксюха травмирована. Фразе, произнесенной Ксюхой сквозь закрытую дверь, Женька придала фатальное значение и мгновенно утвердилась во мнении, что к ней обращается нежить. Тогда-то она и взялась за молоток.

До рассвета ей удалось кое-как справиться со страхом, и в восемь утра она вышла из квартиры, торопясь на автобус. В подъезде было натоптано кровью – отпечатки огромных, в сорок пятый размер, ботинок. Это, во всяком случае, подтверждало печальный факт: ночью в доме кто-то погиб насильственной смертью. Во дворе Женька разминулась с двумя женщинами, услышав: «Да мертвая она, Коваленко, и чего ей шляться приспичило?» «Морда белая, зенки закатились, да вон тебе – не уймется, ведьма». Женька бросилась обратно домой и вновь схватилась за молоток. И, если бы не ее работодатель (Женька пасла парочку избалованных детей богатенького папаши), сидеть бы ей не пересидеть. К счастью, мужик подал заявление о пропаже человека.

За Женькой приехали менты, разобрались, что к чему, и вызвали психперевозку.

Это, так сказать, пролог. Женька почти два часа пересказывала Егору всё, что она услышала от Элеоноры Викторовны, прочитала в бабушкином дневнике и додумала сама, увидав издалека пару двусмысленных сцен. Она не сомневалась, что ножом орудовал Мясорубщик, и, если он зарезал Ксюху Коваленко, а не ее, так это по ошибке.

По ошибке, которую Мясорубщик рано или поздно исправит.

∗ ∗ ∗

Услышанная Егором впервые, историйка звучала весьма банально. Плохо взболтанный коктейль устного народного творчества, сюжетов из кино про маньяков и реальных уголовных дел, ставших достоянием общественности.

Центровой персонаж, по фамилии Раскроев, уроженец Люберец. Со школьной скамьи шел по кривой дорожке, был ярко выраженным социопатом и умел предвидеть будущее. С таким перечнем отклонений от нормы он почему-то не угодил ни в специнтернат, ни на принудительное лечение, а доучился до восьмого класса и поступил в путягу, где овладел профессией мясника. В весенний призыв на Раскроева наложил руки военкомат, он долго и с трудом проходил медкомиссию, но – кто хочет, тот добьется – прошел ее и отправился служить танкистом в восточно-сибирский округ. По дороге этот чудак умудрился потеряться и битых три дня плутал в Череховском лесу (поезд, доставлявший призывников, задержался из-за поломки). Но всё кончилось хорошо, Раскроев вынырнул из леса прямо к отбытию, его (опять «почему-то») не отдали под трибунал за дезертирство, и он приступил к несению службы. На второй год, в ходе маневров, боевая машина под управлением сержанта Раскроева не то взорвалась, не то подверглась обстрелу – что осталось от экипажа, разложили чайной ложкой в три цинковых контейнера и похоронили рядом с гарнизоном.

Но, по прошествии положенных живому бойцу двух лет службы, Раскроев сошел с электрички на Ухтомке живее некуда. И заявил, что, мол, вкралась ошибочка, и в танке его заменил другой механик-водитель, а сам он отлеживался в госпитале с пневмонией.

…Егор погрешил на бюрократическое раздолбайство. Ну, взяли и оформили похоронку не на то имя, а Раскроеву и невдомек.

- Но он вернулся уже не человеком! – воскликнула Женька. – Уже из леса вышел не человеком!

Она зябко передернулась.

- В Череховском лесу, километрах в десяти от платформы, живут в ските старцы. Они бессмертные или какие-то еще. И могут сделать бессмертным того, кто к ним забредет… на огонек. Только с этим бессмертием намучаешься… Я… то есть, бабушка считала, что это старцы подстроили, чтобы поезд сломался.

- Старцы подстроили, чтобы поезд сломался, - повторил Егор. – Угу. Дальше давай.

Дальше дембель-танкист Раскроев нанялся в гастроном по основной гражданской специальности. Собранные о нем отзывы однотипны: замкнут, социально не адаптирован, спиртное не пьет, производит отталкивающее, или, того хлеще, «пугающее» впечатление. Замечен за поеданием сырого мяса. Когда последнее наблюдение дошло до директора гастронома, тот уволил Раскроева без церемоний, и все перекрестились.

В последующий год Люберцы всколыхнула серия жестоких убийств. Желтой прессы тогда не было, и подробности знали не многие, а знавшие подписались о неразглашении. Вкратце: жертвам вырезали части брюшины (всегда одни и те же) и оставляли умирать, а вырезанное приготовлялось для употребления в пищу. Изуверства совершались в квартирах, где проживало не более двух человек, а состояние кухонной утвари и лабораторные пробы остатков «трапезы» свидетельствовали о затейливой рецептуре и кулинарном методе безумца.

Сотворивший это остался не пойманным, хотя личность его считалась установленной: бывший мясник Раскроев. После первого убийства он уже не появлялся дома, а сотрудники гастронома и соседи опознали его по фотороботу. Однако, хотя опера прочесали частым гребнем Люберцы и окрестности, заковать Раскроева в наручники не сложилось. Обостренная криминогенная обстановка и постоянные разборки между «группировками» не оставляли оперативникам ни единой минуты погоревать о Раскроеве. На этом этапе дело приняла майор юстиции Корнилова Вера Власьевна.

С присущей ей дотошностью Корнилова вникла во все детали материалов следствия. От нее спасу не было ни операм, упустившим людоеда, ни персоналу гастронома, ни соседям погибших. Тем временем в город приехал из Москвы пожилой архивариус, некто Хаткевич. Он снял комнату в частном доме, переночевал и отправился в отделение милиции. Разведенная женщина, приютившая москвича, утверждала, что он намеревался поделиться важными сведениями о Мясорубщике и помочь в его поисках. В отделение-то архивариус попал, но в помощники уже не годился. Его подобрали в промзоне, у заброшенного цеха: забившись в будку вахтера, он прижимал к груди портфель и бормотал что-то бессвязное. «Увидишь во сне – увидят те, кто рядом! – восклицал архивариус. – Там, в портфеле!... Они забирают, чтобы жить!»

Во внутреннем кармане портфеля лежала, упакованная в плотную бумагу, брошюра «О природе каннибализма», изданная до революции, потрепанная и ветхая. На форзаце было проштамповано: «Секретно. Только по особому запросу. Тираж изъят». Корнилова внимательно ознакомилась с ее содержанием.

Автор брошюры – Густав фон Шварцкапф, немецкий путешественник и эзотерик, натурализовался в России в 1905 году и провел ряд экспедиций по Сибири и Дальнему Востоку. Один из его маршрутов пролёг через Череховские леса; предварительно фон Шварцкапф навел справки в близлежащем поселении Чертоплес, и тамошний священник настоятельно рекомендовал барону «не соваться в скит». Добрый служитель церкви лишь распалил любопытство изыскателя, и Шварцкапф, с рюкзаком за плечами, сверяясь по компасу, бодро потрусил прямо к скиту. Ему первому пришлось выяснить, что обретаются в ските отнюдь не старообрядцы… Глава «Культ Стерегущего Во Тьме» посвящалась зловещим старцам, могущим взывать к штормовому ветру и повелевать мертвыми. Шварцкапф описывает и кое-что другое, от чего волосы встают дыбом, хотя автор намеренно использует сухой и невыразительный стиль повествования, а многое оставляет недосказанным.

В Москве Шварцкапф опубликовал свой путевой журнал в виде брошюры, но, едва публикация поступила в продажу, путешественника вызвали в охранное отделение. Там ему дали понять, что книга, еще и с таким названием, есть ни что иное, как отъявленное мракобесие, вредное для мещанских умов и наносящее ущерб религии. Хотя и вряд ли идеологическая составляющая беспокоила спецов охранки: тираж уничтожили, а немцу в категорической форме поручили составить наиподробнейшее описание «дел в ските». За Шварцкапфом закрепили куратора, и курировал его ротмистр Петр Лазаревич Хаткевич – родной дед архивариуса Хаткевича.

Архивариуса поместили в психбольницу, а Корнилова озаботилась поиском его родственников или коллег. Родственники не сыскались, а коллегой архивариуса, так уж совпало, оказалась та самая Элеонора Викторовна, знакомая Корниловой, занимавшая должность смотрителя библиотеки МВД. Хаткевич, доктор исторических наук, имел доступ к документации, реквизированной чекистами у царской охранки, и, незадолго до его визита в Люберцы, там что-то пропало. В порыве откровенности Корнилова изложила Элеоноре созревшую у нее гипотезу о Люберецком людоеде. Элеонора Викторовна надежна как скала, и дальше нее откровения майора юстиции никуда бы не пошли.

Но в рапорте руководству Корнилова безапелляционно выдвинула ту же гипотезу, приобщив сюда фотокопию главы из брошюры, доклады криминалистов и отчеты об аутопсии. Рапорт раскритиковали в пух и прах, связь между старцами в Череховском лесу и похождениями в оном призывника Раскроева поименовали нелепицей, а элементы мистики зачли отдельной графой. Что значит – трупы демонстрировали двигательные рефлексы? Судороги, что ли? Перемещались по комнате? А мясник из гастронома Раскроев… как это вы сказали? …бессмертен? «Вечно живущий во плоти, принужден людской плотью ее поддерживать»? Так в брошюре? Вера Власьевна, вы построили свое расследование на брошюре? Корнилову отстранили от дела, а потом и вовсе спровадили в отставку. И весь остаток жизни Корнилова ждала, что Мясорубщик придет к ней, чтобы отомстить за слишком глубокое проникновение в его тайны. При этом и внучке запудрила мозги.

Егор так Женьке и сказал. И посоветовал забыть о Мясорубщике раз и навсегда. А то у него дел других нет, кроме как ее разыскивать. Если вообще он еще жив, что вряд ли.

Но на другой день Егор сходил в оружейный магазин и купил себе нож. Не боевой, но почти. И стал носить его с собой.

∗ ∗ ∗

Не то чтобы он подцепил от Женьки ее фамильную паранойю. Просто отметил несколько нестыковок. Вечно живой каннибал – это, конечно, из ненаучной фантастики… Всё приукрашено, преувеличено и пропущено через трансляции сарафанного радио. Да и бабушка хороша – та еще сказочница. Но кое-что все же хотелось прояснить, и он стал прикидывать, с какой стороны к этому подойти.

Не тут-то было: новогодние предпраздничные хлопоты отняли всё свободное время. На Рождество тётка с Мишкой затащили их в монастырское подворье, где из развлечений была только еда, и требовалось быть начеку, чтобы резвящиеся детишки не влепили в тебя снежком… Егор не чаял, как унести оттуда ноги. Один добрый прихожанин подбросил их с Женькой на кроссовере до остановки рейсового. По расписанию автобус ожидался к восьми утра… Поймали попутку, дома едва отогрелись чаем с коньяком.

А по завершении праздников Егору напомнило о себе Опольцево, проявив изрядную назойливость.

Погожим январским деньком возвратился из дальних странствий Витёк Бобров с женой Людмилой. Он разгружал верный «УАЗ-батон», и от его чертыханий дребезжало остекление балкона. Егор накинул куртку и отправился поздороваться, а заодно помочь. Между прочим осведомился, где Бобровых носило целых пятнадцать месяцев. Изнемогая под тяжестью коробок со скарбом, Бобров прохрипел, что они игрались в дауншифтеров и обитали в малогабаритке, доставшейся Людмиле по наследству. А Бобровское жилище сдавали двоим полинезийцам из универа дружбы народов. Куда же забросило их с Людмилой дауншифтерство?, спросил Егор. Ответ его огорошил. Шоссе Опольцево-Петля. Хрущобы. Гиблое место.

Чем оно гиблое, Бобров соизволил объяснить за импровизированной «поляной», накрытой в комнате (после полинезийцев Бобров брезговал кухней, пусть сперва Людмила ее отмоет). С чашкой чая в руке и с нарастающим удивлением Егор услышал новую интерпретацию саги о Мясорубщике – она отличалась от Женькиной множеством деталей, которые любознательный Бобров откопал в интернете. Что, в общем, не самое главное. Главное – не успели Бобровы заселиться на Опольцево, как там начались убийства. С тем же специфическим каннибальским почерком.

- В общем, я сам не свой от радости, что мы свалили из этой дыры, - зевнул Бобров под конец эпопеи. – Там все сговорились, отвечаю! Участковый точно о чем-то в курсе, но, сука, себе на уме, только запугивать мастер. Прикинь – у них уголовник после отсидки, а он его отмазывает, еще и на меня наехал! Чтобы я не порочил честь… хмм… честного зэка. И народец опольцевский… в паноптикум не примут, чтобы экспонаты со страху не разбежались.

В комнату заглянула Людмила и предложила еще бутербродов.

- Да нет, спасибо, - отказался Егор. – Вам уж на боковую пора.

Краем глаза он приметил, что до Людки донеслись обрывки разговора, и ей не понравилось, о чем они разговаривали. Бобров это тоже приметил и набычился. Но так, для форсу: Людмиле его бычка не страшнее детского лепета.

Оставив Бобровых вяло выяснять отношения, Егор ушел домой и в тот вечер много думал. Про это самое Опольцево. То, что он узнал от переполненного негативом Боброва, оказалось внезапно логичным и придало реализма Женькиным словам, которые Егор втайне считал продуктом ее временной невменяемости. Он вспомнил, как Женька сказала: «Я подошла к окну, а он внизу стоит… и смотрит на меня. И глаза у него мраморные». И вспомнил еще, что окна Женькиной квартиры выходят прямо на овраг.

Следующий тычок под ребра от Опольцево он получил там, где меньше всего ожидал. Тётка с мужем зазвали его к себе на обед, приватно, без «спутницы жизни», как благопристойно выразился Мишка, и выложили суть и цену вопроса. Они возжелали сдать квартиру (еще одни дауншифтеры), и нужен надежный человек, который поживет в ней недельку-другую, а то и месяц, и будет показывать пенаты клиентуре.

В качестве бартера за оказываемую услугу Егору предлагалась Мишкина «Ока» в безраздельное пользование (поскольку сам он разлюбил водить машину окончательно).

Свою тётку Наталью Егор знал с младенчества, она подменяла родителей, когда надо было забирать его из детсада. Но чтобы она тоже владела недвижимостью на шоссе Опольцево-Петля?! Да ладно!

Отказать тётке? Она-то никогда ему ни в чем не отказывала, да и Мишка, хоть недолюбливал Егора за атеизм, пару раз молча помогал деньгами. Однако же… Опольцево! Перед ним встала проблема, которой он пока не мог придумать решения: как преподнести это Женьке?

Женька на Опольцево не поедет. Даже если жить не в ее в девятнадцатом, а в тёткином четвертом доме, относящемся к «фешенебельной» части хрущоб. У нее только-только наладилось в офисе, добираться будет далеко и неудобно, да и не схлопотала бы она взаправду рецидив – там же всё напоминает о Ксюхе с истерзанной брюшиной да о Люберецком людоеде… Егор ответил тётке с Мишкой, что уладит формальности с отпуском, и как только, так сразу.

Но дома проблема осложнилась. Женька заявила: не только она, но и сам Егор на Опольцево не поедет. Ни за что.

- Извини, я не говорила раньше, - с хрипотцой в голосе промолвила Женька, взъерошив пятерней челку, - да и не умею я красиво говорить. Но я тебя люблю, и ты – единственный мужчина, с которым мне хочется прожить всю жизнь. Если с тобой что-нибудь случится…

- И я тебя люблю, - ответил Егор. – Но, дорогая, рассуди разумно! Ни тётка, ни я, ни Мишка – божий человек ни чем не провинились перед Мясорубщиком. А «что-то случиться» может и в Москве, но чего беду-то накликивать…

- Да знаю я! – завопила Женька. – Но на Опольцево беду накликивать не надо – там повсюду беда!

Егор сослался на Бобровых, полтора года проживших на Опольцево и ничего не накликавших. Кроме серийного киллера, но он же их не тронул, и Егор благоразумно оставил киллера за скобками.

- Подумай хоть обо мне, - взмолилась Женька. – Ты уедешь, я останусь здесь одна, и…

- И что?

- И он меня найдет…

- Не найдет. Если Мясорубщик и существует, (а он не существует), за пределы шоссе Петля он не ходок.

- С чего ты взял? – вытаращилась на него Женька.

- Так, просто… В противном случае он давно приперся бы сюда, в Новогиреево, - нашелся Егор. - А у нас не Опольцево, и, попадись такое чудовище кому на глаза – всех ментов бы на уши подняли.

- Бессмертные на глаза не попадаются, - попыталась сбить его с толку Женька.

Но Егора особо не собьешь.

- Женя, - сказал он. – Бобровы жили там год и шесть месяцев, и это просто супер-пупер аргумент. В зоне риска только местная алкота, которым мерещатся людоеды и маньяки. Тебя же запрограммировала бабушка, царствие ей небесное. И учти: тётка очень на мою помощь рассчитывает, а она меня никогда не подводила. Женька покачала головой и легла спать, выпив таблетку снотворного. После больницы она отвыкала от феназепама, уменьшая дозу (раньше требовалось две). Она боялась спать, чтобы во сне не увидеть Мясорубщика.

Хорошо, она не стала допытываться, откуда Егор взял про ареал его дееспособности. Потому что он не знал, как рассказать, о чем с ним секретничал Бобров, навлекая на себя Людкин гнев.

Интересно, если подняться на крышу Женькиного дома, просматривается ли оттуда овраг?...

∗ ∗ ∗

Выбив из отдела кадров законный отпуск, Егор расписался в приказе, а Мишка торжественно вручил ему генеральную доверенность на автомобиль «Ока» ВАЗ 1111, цвет кузова бордовый. Но с отъездом пришлось задержаться.

Тётка с Мишкой обошли прорву риэлтерских контор, завлекавших бесплатными консультациями. Хитрожопые пожилые супруги разузнали всё о сдаче жилья внаём, выклянчили составленный юристом (а не скаченный из интернета) договор с нанимателем и образец налоговой декларации. (Свет не без добрых людей, благостно прокомментировал Мишка). Объявление они придумали сами, раскидали по сайтам, и Егор получил отмашку «на старт, внимание, марш». Пока они канителились, Егор закупил провизии в консервах, чай, кофе, тщательно скомплектовал сумку и рюкзак. Для Женьки приобрел газовый баллончик и велел держать при себе круглые сутки. Он перелопатил рунет в поисках хоть сколько-то внятной информации про муниципальный район Опольцево. Ее было удручающе мало, зато удалось точно установить, что, кроме Боброва, жил там и Мишка – правда, не долго. Он влип в какое-то дерьмо, но распространяться об этом отказался, заверив Егора только, что неприятности не носят характера эпидемии, и он просто попал не в то место и не в то время.

Разыскав старый ежедневник, Егор выцепил по городскому номеру приятеля Толяна (работали вместе грузчиками). В лихие девяностые Толян был на подхвате у люберецкой ОПГ. Цель встречи он не вкурил, но идея побухать забесплатно его вдохновила. Приняв на грудь, Толян пустился в мемуары о трудной, но весёлой жизни, однако вскорости приуныл, всплакнул и через слово поминал прежнюю любовь, что с его весёлой жизнью покончила. «Из-за этой шалавы» он отрекся от братвы, попал на бабки и топтал зону. Увы, Егор доподлинно знал, что зону Толян не топтал, а отделался легким испугом в виде условного срока... Толян, а че там, говорят, Люберецкий людоед какой-то водился, не?

В интервью возникла заминка. Толян громко икнул, накатил еще пятьдесят капель, закусил шашлыком и признался: верно говорят. Он-то не много слыхал. Отмороженные спортсмены из банды – и те про него шепотом базарили. Они не боялись ни РУБОПа, ни воров в законе, ни пули в башку, а Мясорубщика боялись. Страх вселяла его неуловимость, способность сливаться с темнотой, а среди жертв засветился чемпион по боксу и рукопашке, общепризнанный братвою «крестный отец». Он голыми руками раскидывал десятки «качков», лбом крушил кирпичи и никогда не расставался с пистолетом. Но это не помешало Мясорубщику выгрызть ему нутро. А один головорез, от чьего имени торговцы с рынка ссались в штаны, учился с Раскроевым в классе и считал его настоящим маньяком. Засим Толян вновь ушел в себя и то проклинал последними словами «чертову суку», то молил ее вернуться, то вопрошал Егора, отчего бабы такие твари.

Концовку пирушки скомкала Толянова жена, позвонив ему на мобильный. Толян мигом протрезвел («Скоро буду, заинька»), проверил на безымянном пальце кольцо и выскочил как ошпаренный. Оставив Егора расплачиваться по счету и кое-что укладывать в голове.

В пятницу Егор забил багажник припасами, попрощался с Женькой, обещал беречь себя и не разгуливать на районе по ночам (то же рекомендовали ему Бобров и Мишка). Он не собирался разгуливать. Ну не далеко и не часто. Он будет виртуально расследовать тайну Мясорубщика. Даст уму поработать - не всё мускулами трудиться. Смахнув щеткой снег с лобового стекла, Егор врубил на полную мощность печку и взял курс на МКАД.

Он плохо помнил, как доехал. Ночью он прикорнул на час или на два, глаза слипались, руки цепенели, а тело нет-нет прибавляло в весе сотню лишних килограмм. Он свернул с магистрали не там, где надо, и долго кружил по просёлкам, с трудом соображая, какой из них показывала Женька. Указатель топлива опустился ниже средней отметки, но вот слева промелькнула надпись «Кл. Лосиная роща – 3 км». Егор на третьей скорости прополз вдоль кладбища (асфальт изрыт выбоинами, как после артобстрела) и вырулил на шоссе Петля. Оставались сущие мелочи – отыскать дом, квартиру и расположиться с удобствами. Тётка Наталья уверяла, что в большой комнате стоит отличнейший диван… Опольцево встретило Егора хмуро и неприветливо. Он вылез из машины, и тут же повалил снег. Доволок себя и ручную кладь до тёткиной квартиры, заперся изнутри и длинно выдохнул. Финиш.


…Проспал он четырнадцать подряд часов, а снег не прекращался. Умывшись, постоял у окна: во дворе нарастали сугробы, а редкие прохожие костерили на все корки одинокого дворника, лениво скребущего лопатой. Извилины мозга царапнула непрошенная мысль: вдруг сейчас на снегу появятся следы, ведущие от Женькиного дома? Но он одернул себя – что за ахинея, какие следы? В мусорном контейнере деловито рылось бесполое и бесформенное существо в тулупе. Яростно материлась свора школьников, дербаня пачку сигарет.

Егор позвонил Женьке, убедился, что у нее всё в порядке. Позвонил тётке, уведомил, что заступил на пост. Позавтракал половиной ветчины в маринаде, достал из рюкзака блокнот и гелевую ручку.

Отхлебывая кофе, он набрасывал в блокноте эпизоды, на которых счел уместным остановиться отдельно.

Во-первых. Пресловутое «ясновидение» Раскроева. Корнилова в своем дневнике называет две такие ситуации. Однажды пропала одноклассница Раскроева, и он во всеуслышанье объявил, что девчонка утонула в городском пруду. Там ее и нашли чуть позже. Но это не ясновидение, ведь Раскроев не предсказал, а констатировал нечто состоявшееся, вдобавок, нельзя исключить, что он был свидетелем или даже виновником гибели одноклассницы. В другой раз не досчитались физрука, и Раскроев точно указал место, где милиционеры обнаружили забросанное осенней листвой тело. Крепкого, тренированного мужчину одолели не в честной схватке, а ударили по затылку обломком кирпича, раздробив череп. И здесь никакого предвидения будущего, и так же вполне вероятно личное участие Раскроева в убийстве. Почему никто не заинтересовался чрезмерно осведомленным юношей и источником его всезнайства? Майор юстиции Корнилова была уверена, что педсостав сговорился молчать. Но в те, советские годы, «сговоры» легко конвертировались в уголовные статьи. Ладно, бог с ним, с педсоставом, но «пророчества» Раскроева слышали и другие учащиеся, и они бы наверняка сдали его оперативникам. И что? Те тоже сговорились молчать? (Боялись разделить участь с погибшими?)

Во-вторых. Отчего Раскроев так надолго застрял с медкомиссией в военкомате? Может статься, у него выявилась психическая патология, и врачи оценивали ее потенциальную опасность? Оценили и… отправили Раскроева служить в танковые войска? Да еще и настолько без ограничений, что дослужился он до механика-водителя?

А поломавшийся поезд и исчезнувший призывник? Трое суток Раскроев шарился по лесам, вместо того, чтобы дисциплинированно сидеть в вагоне! По армейским меркам это же ЧП высшей категории! Сопровождающие офицеры наверняка поседели, дожидаючись, пока Раскроев возвратится из самоволки. По прибытии к месту прохождения службы их ожидало взыскание, а Раскроева – трибунал без вариантов. А и тут нет. Раскроев, как заколдованный, приступил к освоению рычагов и педалей танка, постигал тактические премудрости, и хоть бы что! (Шарился по лесам или точно знал, куда ему надо?)

Егор нарисовал фигурную скобку и занес рядом часть биографии Раскроева, скрытую дизельным дымом и огнем: официально он погиб на маневрах в горящем танке, хотя сам утверждал, что его там не было. Корнилова посетила гарнизон и задала много вопросов командирам Раскроева, но их ответы ничего не прояснили, и в этом она также усмотрела преступный сговор. Ей предъявили протокол, состряпанный военной прокуратурой, и документально подтвердили: именно Раскроев, а не кто-то другой управлял танком в момент, когда боевая машина взорвалась. Но ответить, откуда же взялся в Люберцах погибший танкист Раскроев, офицеры не могли или не желали.

А Раскроев ли это, или кто-то, на него похожий и выдающий себя за Раскроева? Кто-то, присвоивший его имя, подделавший паспорт и военный билет и скормивший немногочисленным знакомым легенду о своем «чудесном спасении»… Например, иностранный шпион! Но для майора юстиции Корниловой Раскроев не был героем шпионского романа.

Что за бездарная разведка внедрила агента, проходящего по воинской документации как мертвец? И каков агентурный смысл его дальнейших действий? Кровавые события в Люберцах не поддавались полной реконструкции по той причине, что н е м о г л и происходить в принципе. В них всё противоречило всему! Свои жертвы Мясорубщик выбирал спонтанно, безошибочно подгадывал момент для нападения, с легкостью обездвиживал даже подготовленных и умелых в драке мужчин. То немногое, что Корнилова почерпнула из скудных отчетов оперативников – людоед проникал в жилище бесшумно (не взламывая замок) и атаковал «добычу» сзади. Для этого ему, как минимум, требовалось видеть сквозь стены… В розыске Мясорубщика задействовали три четверти личного состава люберецкой милиции, но результат облав, засад и усиленных пикетов в сумме равнялся нулю.

Анализируя сценарий развернутых широчайшим масштабом следственно-розыскных мероприятий, Корнилова пришла к выводу, что убийца то находился сразу в двух местах… то не находился нигде. И даже с ее старой закалкой и богатым опытом, Вера Власьевна допустила нечто, конфликтующее с естественным порядком вещей. Конечно, начальству она подала это не открытым текстом, но ее намеки отлично поняли. («Бессмертные на глаза не попадаются»?)

Ну и в-третьих. Кто, собственно, такая эта Ксения Коваленко, принявшая странную и жуткую смерть в сорок семь лет?

Пузырь «Флагмана» и тонна закуси, употребленные Толяном в кабаке, пропали не впустую. Толян не располагал компроматом о Мясорубщике, зато с его слов Егор составил вполне приемлемое досье на Коваленко (где найдешь, где потеряешь?). Потому что именно она была той самой первой любовью, которая не забывается и не прощается. В случае с Толяном психотравма усугублялась возрастной разницей: сопливый юнец и взрослая тётка в расцвете сексуальности – пробы ставить негде. Ксения Коваленко родилась в городе Лыткарино Московской области. Ее аттестат о среднем образовании пестрел «неудами», но она занималась в секции спортивной гимнастики и брала призы на соревнованиях. Несколько лет она промаялась на текстильной фабрике, потом поступила в цирковое училище; параллельно преподавала в той же гимнастической секции. Там судьба и свела несовершеннолетнего гопника с яркой спортсменкой, весьма искушенной в постели. Замуж Коваленко не вышла, хотя поклонников хватало. Пробившись, наконец, в цирк, исполняла незатейливые трюки и отплясывала в кордебалете, пока не приглянулась «одному такому» Всеславу Трибуну, ставившему собственные, отменно мрачные шоу. «Что-то очень стремное они мутили, Ксюха дура, раз на это подписалась».

В Москве Трибуна теснили недоброжелатели, он собрал труппу и отправился гастролировать. Толян отговаривал Ксюху ехать с Трибуном, клялся порезать себе вены, но без толку. Через два года Коваленко вернулась в Лыткарино, причем у нее обнаружились симптомы шизофрении: она перенесла стресс и стала сама на себя не похожа. Она много пила, баловалась кокаином и подхалтуривала певичкой в ресторанах. И ее певческая карьера совпала с периодом серийных убийств… Но вот убийца исчез, Коваленко еще год или полтора пела блатные песни для приблатненной аудитории, а в 2000-м году затаилась на Опольцево. (Деньги на покупку квартиры дал ей Толян: назанимал под проценты у пацанов. Его счастье, что банда вся полегла в перестрелке с операми, и спросить с него должок стало некому).

К тому времени Люберецкий людоед был уже убит и похоронен. В Опольцевском овраге. В километре от дома, где Коваленко нашла себе убежище.

…Пока Егор отфильтровывал факты от не-фактов и домыслов, день клонился к вечеру. Градусник за окном показывал минус тридцать один! В квартире похолодало, окна пропускали сквозняк. Снаружи свирепствовал буран сродни полярному. Егор вскипятил чайник, пожелал Женьке сладких снов по телефону, доел вторую половину ветчины и улёгся. Он натянул свитер и закутался в одеяло, но во сне видел, что идет по шоссе Петля, одетый как летом, а слой снега под ногами всё толще и толще. Снег хрустит… И вдруг его путь пересекается со следами тяжелых, огромных ботинок…

Гигантские, сорок пятый – сорок седьмой размер, ножищи. На минуту-другую он вынырнул из беспокойного сна, протер глаза и понял: так вот что задержало Раскроева на медкомиссии. Его чудовищные ноги, непропорциональные росту. (Раскроев был среднего роста или ниже. Иначе не уместился бы в танке). Врачи пытались объяснить для себя: это врожденный дефект или что-то, не укладывающееся в форматы науки о человеческом теле?

Так или иначе, Раскроев поехал служить с особой отметкой в личном деле. Годным его признали для виду. Будущий танкист не успел еще побриться под машинку, а за ним уже велось пристальное наблюдение в рамках какого-то эксперимента.

∗ ∗ ∗

Он продолжил с того, на чем закончил ночью в полусне.

Буран к утру немного стих, но, отдернув штору, Егор узрел, что прилегающая местность абсолютно безлюдна. Все куда-то подевались – пережидают непогоду в своих убогих конурах? Правда, немногочисленные индивидуумы, виденные им в первый и второй приезд на Опольцево, явно не были неженками, а физиономии – без дрожи не взглянешь… Эти и от ядерного взрыва не спрячутся, наоборот, встанут поближе и будут фоткать на мобильники. Но Егор и сам не домосед, и вечером назначил короткую разведку «на районе». К тому же, он вынашивал план побывать в Женькиной квартире: втихаря сделал дубликат ключа. Запасшись кружкой горячего кофе, он с новыми силами взялся за Раскроева. Зачем и по чьему приказу непригодного, скорее всего, для вооруженных сил субъекта послали отдавать воинский долг в Восточную Сибирь?

И проводился ли над ним взаправду какой-то эксперимент, или исследователи наблюдали и оценивали поведение «сущности» Раскроева в условиях, приближенных к экстремальным?

Если всё происходило именно так, то закончилось почему-то уничтожением «объекта». В танк, управляемый сержантом Раскроевым, влепили боевой снаряд, а то и несколько для верности. Или заминировали. Подопытный кролик скинул шкуру, оказался ядовитой рептилией, и опыты прекратили по причине повышенного уровня опасности.

Человек с большими ногами нёс обществу угрозу. Даже такому монолитному и сплоченному дисциплиной обществу, как военный гарнизон. А эксперимент выполнялся в режиме секретности, так что майор юстиции Корнилова сама напросилась на пенсию без выслуги…

Его интеллектуальные упражнения прервал Мишкин звонок. Вернее, Егор сначала сам от них уклонился, задумавшись о своем ночном сне, в котором что-то было не так, как должно. Мишка предупредил, что сегодня приедут смотреть квартиру, и чтобы он никуда не отлучался.

- Тут вековые снега, дальше подъезда не отлучишься, - пожаловался Егор. – Миш, скажи мне: ты что-нибудь знаешь про людей с большими ногами?

- Про бигфутов, что ли? – от Мишкиного тенора у Егора заложило ухо. – Так это ж сказки всё. Якобы водятся в горах, но никто их не видал. Фотографии, видео – сплошной монтаж.

- Да нет же! Ну, ты ведь в церковь ходишь… Я имею в виду – есть какая-нибудь нечисть, у которой очень большие ступни?

Мишка слащаво объяснил, что в церковь ходит к богу, а не за нечистью. И всяко про большеногую нечисть он не слышал.

- Хотя, постой, - буркнул он. – Там на Опольцево мент есть, участковый – вот уж ножищи так ножищи, и сам с два шкафа размером. Если тебе нечисть нужна, так на опорный пункт зайди.

Егор не стал дискутировать с Мишкой, позволительно ли воцерковленному челу обзывать участкового «ментом», отложил телефон и вернулся к своему сну. Имелось в нем что-то неправомерное, но вот что? Он забил и на Раскроева, и на Ксению Коваленко, и перебирал в памяти фрагменты сна.

К шести часам нагрянули «арендаторы» - муж с женой, из понаехавших, обмерзшие, злые и обманутые. Тётке с Мишкой хитроумия не занимать, а вот мозгов бы подзанять не повредило. На кой черт писать в объявлении, что «десять минут пешком»? А десять минут пешком – это только от метро до автобуса, а еще полчаса на автобусе, да от остановки минут пятнадцать. Проформы ради женщина поторговалась насчет цены – дескать, много просите. Егор ответил, что сам ничего не просит, и торги, пожалуйста, к Михаилу и к Наталье. Они удалились, причем мужик ругался, что кругом одни дебилы. Егор мысленно пожелал им удачной дороги. Было без минут восемь, когда он позвонил Женьке и наврал, что ложится спать: делать как бы нечего, скукотища, и лучше он отоспится про запас. Успокоив Женьку, он надел тёплые штаны, свитер, ботинки на толстой подошве, зимнюю куртку, шапку и поверху натянул капюшон. В карман положил нож. И вышел на улицу. Он сделал первые шаги от подъезда, и его едва не снесло порывом ветра. Восстановив равновесие, он двинулся напрямую через двор. Ноги по щиколотку тонули в снегу, снег набивался в ботинки. Егор прошел между двумя пятиэтажками. Следующий за ними дом зиял пустыми глазницами окон – аварийная расселенка? Слева громоздилась старая поликлиника с обрушившейся стеной фасада. Оттуда ветер донес запах гнили и старого тряпья. Егор ускорил шаг. Квартал обладал свойствами аномальной зоны; Егора это осенило, когда он очутился с обратной стороны поликлиники. Вроде бы шел-то о т нее! Задний двор был уставлен кушетками, пружинными кроватями, завален набитыми чем-то мешками, источавшими мерзкую вонь. Разгромленный рентгеновский аппарат… Егора охватила жуть. Отчаянным броском он оторвался от поликлиники, но угодил в гаражный комплекс – такой же пустой и заброшенный, как и всё на Опольцево. Ему почудилось, что в шею упирается чей-то неподвижный взгляд, он тревожно обернулся – никого… На последнем издыхании он выпутался из лабиринта гаражей и очумело уставился на номер дома «19, корп. 3».

У всех кодовых замков на Опольцево одна и та же комбинация: один, два, три, четыре. На лестничной клетке он помешкал, машинально осматривая пол в поисках следов. Разумеется, их не было. В подъезде – космическое безмолвие. Не то что в Новогиреево – тут телевизор орёт, тут многодетное семейство колобродит, тут Лепса в караоке горланят. Взламывать решетку чердака и лезть на крышу бессмысленно. В темноте оврага не разглядишь. Да и сводить знакомство со здешним участковым неохота. Ну ладно, отложим до лучших времен.

Из глупой бравады Егор нажал кнопку звонка тридцать третьей квартиры. Кнопка запала вхолостую. Он осторожно вставил дубликат в Женькин замок, вошел, включил свет. Уселся в комнате на кушетке, вытянув ноги. Ветер за окном выл дикий гимн, но здесь, в доме – тихо-тихо. Постепенно ему начало казаться, что три года отмотались назад, и Ксюха – там, у себя, со своим странным гостем.

«Это происходило в полной тишине, - вдруг подумал он. – Он прокалил нож на газовой конфорке, уложил ее поудобнее, взрезал живот и вытащил всё, что надо. И она не издала ни звука».

Словно отвечая на его мысли, в тишине исподволь зародилась негромкая пульсация, ритм, неприятно будоражащий мозг – ритм заклинания, подобный шаманскому зову. «А ведь у него есть слова», подумал Егор и встал, чтобы поискать бабушкин дневник (Женька наотрез отказалась увозить его, но, кажется, он пылится на антресолях).

По нервам оглушительно хлестнул звонок. Егор вылетел из квартиры и долго стоял с колотящимся сердцем. Потом до него дошло: кнопка звонка Коваленко замкнула контакты. Громко-то как! Ну и тонкие же стены… Он запер квартиру и торопливо убрался подальше. Он по-настоящему боялся, что Коваленко откроет на звонок, а за ее спиной встанет человек с огромными ступнями…

Еще недавно Егор ведать не ведал, что такое «фобия», но блуждание по Опольцево пробудило в нем скрытые ресурсы. Будто он нарушил границу, вторгся на чужую территорию. И этот звонок… Не прозвучал ли он и в его настоящем, и в Женькином прошлом? Интуиция нашептывала ему: за тобой следят… не ходи обратной дорогой… тебя поджидают… Он плотнее натянул шапку и зашагал против ветра по пустырю. Он еще не представлял себе отчетливо, как будет возвращаться – он только знал, что это надо сделать в обход.

Егор пробрел почти километр пустырем, и долго потом удивлялся, как остался жив. Это было опасное предприятие. Коварный гладкий лед, отовсюду торчит арматура – раз или два он чудом не напоролся на стальной штырь. Сзади слышался приглушенный ветром вой: то ли дворовые опольцевские собаки развылись хором, то ли голосили потревоженные призраки в квартире Коваленко. Егор перебрался через насыпь железной дороги-одноколейки, поскользнулся и едва не полетел вверх тормашками.

Остановился по наитию, в кромешном мраке – ровно за шаг от падения: овраг. Он не отважился заглянуть в него, чтобы не увидеть вскарабкивающееся по откосу чудовище. Принял правее и стал пробираться к шоссе Петля. Зубами стянул перчатку и посмотрел на часы: без четверти одиннадцать. Навряд ли в такое время здесь можно встретить людей… Но, не успел Егор определиться, плохо это или хорошо, как вдалеке показалось несколько движущихся фигур. И двигались они в его направлении.

Сперва у него отлегло от сердца: призраки не ходят толпой и не похожи на гопников. Но в следующий миг он спохватился: гопники! Это может быть и похуже привидений. Разве его не предостерегали? Егор прищурился. Процессия шла цепью, затылок в затылок, бесшумно и уверенно. Расстояние стремительно сокращалось, и через минуту Егор пересчитал противников – шестеро. Ножом не отмашешься… Он расстегнул куртку, нащупал рукоять. Умирать было не страшно, но обидно. В кармане завибрировал мобильный – блин, ну кто там еще?!

Шестерка рассредоточилась полукругом, отрезая ему пути к бегству, оставив единственную альтернативу: прыгать в овраг. Вспыхнул фонарь.

- Егор! – воскликнул мужик с фонарем. – Нестеров!

- Я за него, - отозвался Егор. – А ты кто?

- Не трогай нож, - луч фонаря уперся в землю у его ног. – Бойцы, отставить.

Парни сделали по полшага назад. Егор украдкой обшарил их взглядом: пацаны в очень свободной одежде, удобной для драки, и у каждого – обрезок газовой трубы. Командир «группы» посветил фонарем себе в лицо.

- Узнаешь? – спросил он и встал к Егору вплотную. Руку не протянул, но хлопнул по плечу. – Здравствуй, земляк. Постарел… Ты чего здесь?

- А ты? – огрызнулся Егор.

- Молодых натаскиваю, - ответил командир. – Тропа разведчика, как бы. От нас только в спецуру служить уходят. Сам как? Кости срослись? Егор кивнул.

Когда-то его самого военкомат запихал в ВДВ (хотя он просился во флот). Комроты – зверь в человечьем обличье – учил «духов» чистить полы зубочисткой и набил рядовому Нестерову морду, когда тот высказал ему, кто он и что он. Каждые полчаса после отбоя новобранцев будил сатанинский ор: «Рота, подъем!!! Упор лежа принять!!! Пятьдесят отжиманий!». Перед первым прыжком с парашютом Егор впал в ступор, и комроты вышвырнул его в люк. Зря он это сделал: ступор углубился, и десантник слишком поздно дернул за кольцо.

Дознание замяли, Егор, лежа в госпитале, взял вину на себя – растерялся, запутался в стропах, плохо сгруппировался при падении. В люк его никто не вышвыривал – сам, сам. Комроты навещал его, приносил сигареты и пожрать, и говорил: живи, ты встанешь, ты сильный. Егор орал от боли, и комроты сам колол ему обезболивающее. И, уже комиссованного, проводил до автобуса, неся его рюкзак, помог забраться в салон и повторил: живи, боец, не сдавайся. С тех пор Егор не видел лейтенанта Кузнеца.

- Дальше – без меня, Руслан за старшего! – рявкнул Кузнец. «Бойцы» вновь вытянулись в цепь и заскользили над оврагом. – Егор, - повторил он. – Что ты тут делаешь?

Жесткий тон на корню зарезал всю, и без того небогатую, сентиментальность момента. В нем прозвучало: я уже не злой лейтенант, я уже не добрый лейтенант, я уполномочен спрашивать, а тебе придется отвечать.

Ежась от ветра, который закаленному Кузнецу был нипочем, Егор честно рассказал, что помогает родственникам сдать квартиру. Кузнец усмехнулся.

- Ух ты, - поддакнул он. – Допустим. Но квартиру ты сдаешь в четыре «А», а какого лешего ты в 19 корпус 3 ловил?

Интуиция не ошиблась: действительно, за Егором следили.

- В девятнадцатом жила раньше моя жена, - пробурчал он, догадываясь, что лейтенант Кузнец делает ему одолжение, ведя полевой допрос в мягкой форме. – В 2006 году у нее случился нервный срыв: соседку зарезали. И та, раненая, напрашивалась к Женьке «пересидеть», а потом пряталась в палисаднике. Я хочу разобраться, как всё было. Потому что Женька боится сюда возвращаться.

Лейтенант пристально взглянул на Егора.

- Женька – это, надо думать, Соколова, - пробормотал он. – Меня когда в войска призвали, она в выпускном доучивалась. Батя писал, что ее в психушку приняли, но почему… Соседка… Коваленко, что ли? Она… Ну вроде было что-то такое… Для чего ты теперь в этом копаешься? Коваленко дуба врезала, Соколова – жива, и, по ходу, здорова, коль ты с ней семью завел. – Он помолчал и вдруг, как бы небрежно, спросил:

- Ничего там не видел? В девятнадцатом?

- К примеру?

- Без всяких примеров. Ничего странного, особенного, бросающегося в глаза?

- Зависит от того, что для тебя особенное, а что странное, - уклончиво ответил Егор.

Кузнец поморщился.

- Здесь поблизости дурка для буйных, - прорычал он. – За Лосиной рощей. На опорный пункт прислали ориентировку – психопат сбежал. Может быть, и сюда.

- В овраге искали?

- Ночью в овраг лучше не лазить, - ответил Кузнец. – Вниз спустишься, назад не поднимешься. Там на дне чего только нет, даже токсичные отходы. Овраг днем проверим. Ладно, земляк, мне пора. Чеши к шоссе, там автобус минут через двадцать, проедешь одну остановку. А я со Старпомом поговорю – он по мифологии здешней эксперт, может и вправит вам с Соколовой мозги.

- Что за Старпом? – спросил Егор.

- Старпом – это Старпом, - популярно объяснил Кузнец. – Он вроде общественника. Зайдешь к нему на рюмочку чаю… если пригласит. А теперь вали.

И он ринулся догонять «бойцов».

∗ ∗ ∗

Полночь застала Егора дома. Батареи грели, диван манил прилечь… Но физический комфорт мало чем помогал. Страх, испытанный в Женькиной квартире, не проходил. Ситуация, грозившая летальным исходом, завершилась благополучно, но добавила пищи для размышлений… С какого перепугу товарищ лейтенант носится вдоль оврага со своим военизированным кодланом? Насчет «тропы разведчика» пусть другому заливает. Они чего-то боятся и организовали самооборону.

Он достал мобильный: звонила Женька. Стал перезванивать, она тут же схватила трубку.

- Аллё, - сказал Егор. – Почему не спим?

- А ты? – срывающимся голосом всхлипнула Женька.

- Я-то спал. Проснулся, гляжу – твой номер…

- Я тоже спала. Но мне приснилось, что… что…

- Что приснилось?

- Что ты идешь по пустырю! – заорала Женька. – Говори честно: ходил туда?!

- Не-а. Я что, похож на кретина? К тому же, мне отлучаться нельзя – того и гляди арендаторы припрутся. С Мишки станется их посреди ночи сюда погнать.

- Мне приснилось, - сказала Женька, - что ты идешь по пустырю. К оврагу идешь. А за тобой – следы. Те самые, большие следы. Ты точно дома?!

- Точно! Хочешь, воду в унитазе спущу?! Ложись спать. Завтра на работу не встанешь!

Он рухнул на диван, но быстро убедился, что сна ни в одном глазу. Мозг не отключался и воспроизводил ритм пустой квартиры. Егор взбил повыше подушку, запустил нетбук и набрал в поисковике «Всеслав Трибун».

Яндексу чем-то не понравилось это имя. Браузер дважды перегрузился, прежде чем открылась статья в википедии. «Профессиональный иллюзионист, постановщик цирковых аттракционов… в 1994 году дисквалифицирован за грубое пренебрежение этикой артиста… поводом для разбирательства стало шоу «Всадник без головы», для которого был использован человеческий труп, усаженный на лошадь. Трибун привлечен к суду за осквернение могилы, вынесено постановление об административном штрафе… Далее Трибун перенес свою деятельность в провинцию и разыгрывал шокирующие перфоменсы в небольших городах. Публика в ужасе удирала со «спектаклей», а один из них – «Сплав по Монгольскому ручью» - вызвал такой переполох, что некоторые серьезно пострадали в давке на выходе из зала». Егор увеличил скроллом шрифт.

«По свидетельству очевидца, среди реквизита фигурировали настоящие гробы, а действо сопровождалось речитативом, лаконично передающим сюжет:

У туч косматые горбы А по воде плывут гробы Куда сплавляются они? Туда, где адовы огни. Их лоцман – демон темноты В том русле ведает ходы… Плыви вперед, добра не жди Лишь зло и страх твои вожди! Тебе протянута рука И эта чаша нелегка Но кто из чаши отхлебнёт Своё бессмертье обретёт…

Речитатив читала нараспев женщина, она же акробатка-трюкачка. В паре с ней работал олигофрен (или дегенерат), но точно не из нормальных, лет двадцати пяти. «Кошмар наяву, вот что это такое, - добавляет очевидец. – Один гроб выпрыгнул из желоба с водой и упал в партере. Хорошо, что никого не придавило…» Рабочие, по техзаданию Трибуна монтировавшие декорации, уверяли, что никакой механики предусмотрено не было.

Это происшествие, продолжал анонимный копипастер, стало началом необъявленной, но жесткой травли Всеслава Трибуна. Ему вручили официальное постановление о запрете любых публичных выступлений. В ответ Трибун объявил себя наместником Стерегущего Во Тьме, могущественного Вымрака, демона подземных ветров. Следующие несколько месяцев он практиковал подпольные «театрализованные акции» в моргах, где якобы оживлял покойников. Факты «оживлений» никем не подтверждены и не опровергнуты, но сохранились показания лиц, обеспечивавших Трибуну и его подручному (олигофрену) доступ в служебные помещения. Последнюю такую акцию пресекли в райцентре Чертоплес, близ Череховских лесов, Трибуна арестовали, но позже выпустили без конкретных обвинений. «На сегодняшний день о Трибуне нет никаких сведений, по некоторым данным он погиб: застрелен сотрудниками правоохранительных органов. Имеет хождение иная версия – Трибун сам являлся офицером КГБ, действовал по поручению руководства и был ликвидирован как носитель государственной тайны, утративший доверие». Очевидно, Ксения Коваленко покинула своего «худрука» после «Сплава по Монгольскому ручью». Неумная и распущенная циркачка была лишь куклой на нитках, за которые дергал Всеслав Трибун, но постепенно и она прониклась запредельным ужасом того, что они вместе творили. Она купила билет на поезд и уехала в Лыткарино. Но и там ее не оставили в покое, ибо слишком долго и тесно она соприкасалась с явлениями, попирающими фундаментальные законы природы. Коваленко пробовала себя в качестве ресторанной певицы, а где-то рядом вызревал новый плод Стерегущего Во Тьме. И вскоре на город опустился неведомый прежде ужас: в чьи-то двери позвонил Мясорубщик. Коваленко, помимо собственного желания знавшая больше, чем позволено, старалась держаться поближе к «братве» в надежде на защиту, но на уровне чутья понимала – от адептов Стерегущего защиты нет. И предприняла последнюю попытку спрятаться – на Опольцево. Егор мог бы объяснить все действия Коваленко вплоть до этого маневра. Но из Люберец она дернула вопреки здравому смыслу – через полтора года после того, как Мясорубщик прекратил свое кровавое шествие по окраинным кварталам. Оставаться в городе было всего безопаснее. Даже туповатой Коваленко полагалось это понять. Тем не менее, она выбрала себе нору на шоссе Опольцево-Петля, где никто не гарантировал ее от тет-а-тет с Люберецким людоедом. Что с ней в итоге и произошло. Егор распечатал пузырек снотворного, сходил на кухню и запил таблетку водой. Раньше он не принимал снотворных, и взяло его сходу. Но, забываясь сном, он по-прежнему слышал, как в подсознании отстукивает ритм зловещей тишины, на который отчетливо накладывались слова речитатива: «Их-лоцман-демон-темноты-в-том-русле-ведает-ходы…» Последнее, что сказала миру Ксения Коваленко? – изумленно спросил он себя. Но снотворное работало сильнее шаманских заклинаний.

∗ ∗ ∗

Понедельник – день тяжелый. После вчерашних приключений у Егора разнылись суставы и разболелась спина. Но Мишка не потратил даром ни минуты и согласовал «смотрины» аж с пятью кандидатами. Егор как мог привел себя в пристойный вид, чтобы волосы не торчали дыбом, попил чайку, а потом начался адский ад. Ему названивали незнакомые люди и говорили, что стоят там-то и там-то и не могут найти, мать его, четвертый дом, и отчего бы ему их не встретить? В намеченную Мишкой пятерку экспромтом вклинились трое, случайно оказавшиеся рядом, и Егор уже готов был лезть на стену. Две пары «поселенцев» обещались подумать и перезвонить. Жирная, благоухающая парфюмом-унисекс «бизнеследи» учинила ему разнос за совмещенный санузел. Тщетно Егор пытался донести до нее, что квартиру, черт побери, сдает не он, а его родственники! Она сказала: а че вы увиливаете, молодой человек?, чем приятно Егору польстила, хоть и вряд ли к этому стремилась.

Заглянул высокий седой старик. Он был немногословен, и дальше маленькой комнаты не пошел. В черном кашемировом пальто, строгом черном костюме и начищенных до блеска ботинках. Сказал, что свяжется с Михаилом или с Натальей завтра.

Затем Егор намучился с четверкой здоровенных мужиков, приехавших с Беларуси строить дачникам бани. Мишка велел их отшить, но они топали по квартире и обсуждали, где хранить «струмент», а где устроить лабаз под материалы. Его терпение иссякло, когда мужики принялись нагло вымогать скидку в обмен на поклейку новых обоев… Забыв про ноющие суставы, Егор по очереди вытолкал их за порог и оттер пот со лба.

Последним посетителем стал участковый в мятой форме и с кожаной папкой. «Георгий Иванович Савияк», рычащим басом отрекомендовался он и попросил паспорт. Апатично полистал страницы и сообщил, что с Егором хочет поговорить Старпом. И есть пять минут на сборы. Заинтригованный, Егор собрался за две, и участковый повел его в соседний дом. Он шел позади инспектора, а в голове крутилось: «ступни большие, шаг короткий». Шаг короткий – потому что рост метр с кепкой. Берцы участкового оставляли глубокие рифленые отпечатки в грязном снегу. Но Савияк - настоящий исполин, и шаг у него длины соответствующей. Старпом оказался типичным пенсионером, щуплым и морщинистым, одетым в линялую рубашку со споротыми погонами, застиранный до желтизны тельник и тренировочные штаны с начесом. Лишь взгляд выдавал в нем морского волка: таким взглядом клопов давить можно… или нерадивых матросов. Старпом предложил Егору сесть, сам остался стоять, а напротив Егора втиснулся в кожаное кресло участковый.

На стене висели компас и флотский офицерский кортик. С кухни тянуло ароматом вегетарианского супчика. «Наверное, он кухню «камбузом» называет. А жену – коком. Или буфетчицей». Вешая в прихожей куртку, Егор заметил две пары женских зимних сапог и долгополую коричневую шубу. И еще кое-что.

- Итак, Егор Алексеевич, - произнес Старпом. – За вас замолвил словечко руководитель нашего клуба военной подготовки. Вы не только сдаете квартиру, но шныряете по закоулкам и вынюхиваете про Коваленко да про людоеда люберецкого. Избавьтесь от иллюзий: с маньяками эта дамочка компанию не водила. Маньяк на Опольцево был всего один. Константин Крымцев или просто Крым. Мы не хотели его принимать у себя, он мотал срок за убийство. Но Георгий Иваныч, - Старпом повел глазами в сторону участкового, - получил приказ сверху: обеспечить жильем и работой. Полагаю, Крыма ставили на якорь, чтобы не колесил по стране и был под надзором. Но у Георгия Иваныча дел навалом, а Крым поначалу вёл себя тихо-мирно. И лишь год назад взялся за нож… Повскрывал кое-кому животы, а когда допетрил, что его вот-вот возьмут, сиганул с крыши. Всмятку. Следствие остановилось на том, что Крым имитировал Люберецкого людоеда. Я вас, Егор Алексеевич, вот о чем хочу спросить: кто вам наплёл, что людоед похоронен у нас в овраге?

Егору наплёл об этом Бобров, а Боброву – Людмила. Ее, маленькую, ссылали летом на Опольцево к родне, а сказка о Мясорубщике, похороненном в овраге, била рейтинги прочих детских страшилок. С Боброва бралось честное благородное, что он никому не проболтается, поэтому Людка и разозлилась, когда он проболтался Егору. Но сейчас Егор мысленно пересчитал хронологию, и по новым подсчетам Раскроев никак не мог быть т е м Люберецким людоедом: он тогда сам пешком ходил под стол.

- Карлыч, хватит тянуть резину, суть давай, - проворчал Савияк из кресла.

- А суть такая, - отрезал Старпом, - что никого в нашем овраге не хоронили. Мы что же, по-вашему, племя дикарей? А сами вы не из топовых блоггеров?

Егор развел руками. Вот продвинутый пенсионер! «Из топовых блоггеров», угу. Понаберутся модных словечек…

- Он Женьки Соколовой муж. Гражданский, - пробубнил участковый себе в нос.

- Как там Женечка? – участливо осведомился Старпом. – Подлечили ее?

- Подлечили, - кивнул Егор. – Чувствует себя хорошо. В отличие от своей соседки Коваленко…

- Стоп машина! – гаркнул Старпом, выставив перед собой ладонь. – Коваленко. Так! Насчет нее. Приехала сюда из Лыткарино. Торговала собой. Успешно торговала, но с местными не связывалась: только с московскими, у кого денег куры не клюют. Деньги спускала на дорогие шмотки. Одних туфель тысяч на сто, духи, косметика импортная, кофты-платья… Наши бабы славно поживились на поминках.

- Проститутки, работающие в одиночку, обычно соблюдают меры предосторожности, - веско поддержал Старпома участковый. – Но Коваленко дружила с бутылкой, и бдительность ее постепенно притуплялась. И в тот раз она привела в дом не того клиента. Они поссорились из-за оплаты «услуг». Заметьте, это был не Крымцев – он предпочитал мужчин…

Савияк улыбнулся, но улыбочка так себе, не искренняя. Все зубы с левой стороны были у него железными.

- Да, так вот, - улыбка исчезла, Савияк нахмурился. – Коваленко поссорилась с клиентом. Он стал ей угрожать. Она позвонила Соколовой – хотела побыть у нее, пока тот не уйдет по добру. Но Соколова психанула, у нее начался бред, и Коваленко пришлось ныкаться в палисаднике. Клиент нашел ее там и попытался принудить к… хмм… сношениям, а когда она стала отбиваться, нанес несколько ударов ножом. Всё остальное – чушь и ересь.

- А кровь в подъезде? – спросил Егор.

- Соколова выдумала, - процедил участковый.

- А то, что Коваленко ходила утром по палисаднику, мертвая и с выскобленным животом?

- Алкашня набрехала, - Савияк хлопнул рукой по своей кожаной папке. – В понятые подтянули Гаврошеву, а та с бодуна и сама смахивала на покойницу. Она с Афгана не просыхает – медсестрой в госпитале была. Привалилась к стене и так и стояла. Один из наряда, приехавшего по вызову, принял ее за труп и свалился в обморок. Скажите об этом Соколовой – пусть успокоится.

- Егор, вы кофе будете? – гостеприимно предложил Старпом. Это прозвучало как «Всё сказано, можете выметаться».

Егор чинно откланялся, поблагодарив обоих старейшин за помощь и не придираясь к мелочам. Например, он был точно уверен, что никому не говорил про похороненного в овраге Мясорубщика.

∗ ∗ ∗

Вечер выдался свободным. Егор потрепался по мобильному с Женькой, потом с Мишкой. Мишка обнадежил его, что девяносто процентов из ста, на днях он сможет вернуться в Москву. Егор не очень понял, что у них с Натальей изменилось, но вдаваться не стал. Ему хотелось заново всё обдумать.

Он перечитал свои записи (жаль, так и не удалось вытащить бабушкин дневник! Тот звонок… как нарочно). Разговор со Старпомом – вернее, характеристика, данная Ксении Коваленко – направили его логику в другую колею. Коваленко «дружила с бутылкой, у нее притупилась бдительность». А что, если не она сбежала от Трибуна, а он ее выгнал?!

Пьющая артистка была ему не нужна. Она могла убиться насмерть, выполняя сальто, могла перепутать слова речитатива, могла выдать что-то секретное случайному собутыльнику. К тому же, у Трибуна и так начались проблемы, гастрольную программу пришлось сворачивать, а таскать повсюду Коваленко было неудобно и чревато. И он ее уволил.

Но у циркачки обновились приоритеты. Она уверовала в бессмертие и возжелала его. Ведомая непотопляемым «лоцманом», она доплывала до таких омутов бытия, где «до» и «после», как и «было-стало» спотыкаются друг о друга, меняясь местами, где ветер говорит с людьми и вдыхает жизнь в неживое, где торятся новые тропы для тех, кто прошел свой путь в мире. И Коваленко возомнила себя достойной «дара». Она стала давить на Трибуна, настаивать, шантажировать… Наверное, Трибун напоил ее до бесчувствия и сунул в купе поезда дальнего следования, поручив проводнику не выпускать пассажирку из купе до самой Москвы. А в Москве Коваленко протрезвела…

Ей пришлось начинать жизнь с нуля. Смутная и сомнительная, но всё же мечта, тешившая ее при Всеславе Трибуне, говорившем на одном языке с Вымраком (демоном подземных ветров), растаяла. Коваленко вновь запила, но не от стресса, а с горя. Снова Лыткарино, потом рестораны в Люберцах. Казалось, всё потеряно, но вот на сцену выходит Мясорубщик. Ресторанная певица вращалась в кругах, одинаково близких и к бандитам, и к милиции, и кто-то слил ей подробности. Она распознала культ Стерегущего Во Тьме, но не пришла в ужас, а воспрянула духом. Она бы охотно присоединилась к Раскроеву (и, возможно, делала такие попытки), но людоед как в воду канул. А полугодом позже по доступным Коваленко каналам просочилась информация, что его путь оборвался на шоссе Опольцево-Петля. Кто бы ни прикончил Мясорубщика, кто бы ни похоронил его на дне оврага, этот человек (или люди) не изобрели велосипеда. Байка о закопанном в овраге убийце существовала задолго до того, как Раскроев уехал служить в Восточную Сибирь, по дороге задержавшись в Череховских лесах. Раньше это была просто детская страшилка, теперь это стало по-настоящему… и осталось пустой страшилкой.

Казалось, что мертвый Раскроев, пусть и успевший окунуться в пучину культа Стерегущего, бесполезен для Коваленко, но у нее были свои соображения. Она не просто переехала на Опольцево – она переехала туда надолго. И не затем, чтобы облагородить могилку единомышленника. Ей требовалось много времени, но для чего? Уж не намеревалась ли она испробовать на Раскроеве один из ритуалов, которых по верхам нахваталась от Трибуна? По крайней мере, изношенный алкоголем, наркотиками и «сплавами по Монгольскому ручью» рассудок вполне мог подтолкнуть ее к этому. Ни много ни мало, она собиралась получить от Раскроева бессмертие, ибо «кто из чаши отхлебнёт, своё бессмертье обретет».

Кто-то должен был поднести ей эту чашу. Мясорубщик. Ей только нужно преодолеть барьер, установленный смертью, дозваться, докричаться до Раскроева. И однажды он явился к ней из оврага… Но что-то пошло не так. И до сих пор что-то идет не так. Что особенного ожидают опольцевские старейшины от дома 19 корпус 3? Что мертвая память приведет мертвого людоеда к месту его последнего промысла? И одна ли только группа Кузнеца брошена патрулировать район?

Да, вот именно: патрулировать. У них тут всё под контролем. Но контроль не столь надежен, как бы хотелось Кузнецу, или Старпому, или Савияку, прозевавшего убийцу-подражателя Крымцева и сорвавшему зло на Боброве. И они боятся, что кто-то отыщет брешь в защите.

∗ ∗ ∗

Во вторник Егора освободили от всех обязательств. Удачу принес ему старик в черном: он согласен переплатить втридорога и купить квартиру в личную собственность. Мишка с Натальей были на седьмом небе от счастья, и велели Егору скорее освободить объект недвижимости от своего присутствия, поскольку уже внесён аванс.

Егор задумался. Кто-то избавляется от чужаков на Опольцево и выкупает квартиру по заоблачной цене. Неспроста на вешалке в прихожей у Старпома аккуратно пристроилось черное кашемировое пальто! Его хозяин либо олигарх, либо грабит банки. Егор рассудил, что это его не касается. Командировка окончена. Он принял контрастный душ, побрился, открыл тушенку и банку помидоров, засоленных опытными руками тётки Натальи. Натальины соленья заняли бы первое место на всемирном конкурсе солений, но и сушняк после помидоров занял бы первое место среди сушняков. Егор залпом выхлебал полчайника холодной воды, сложил вещи и уселся на кухне, крутя в пальцах ключ от честно заработанной «Оки». Отрешенно глядя в стену, он пытался догнать и ухватить что-то пропущенное, и начал с триумфального возвращения танкиста Раскроева в Люберцы.

Кто же там удостоверил его личность? Одноклассники, соседи, друзья? А что его родители? О родителях Раскроева Егор так ничего и не услышал. Да и были ли они вообще? Если нет, то т а к о г о ребенка сто процентов сдали бы в интернат. Значит, были. Или его опекали дедушка с бабушкой, страдающие склерозом и легко обманутые «двойником». А то и вовсе не пережившие похоронки. Или родители (хотя бы один родитель!) отсутствовали дома. Настолько долго отсутствовал, что Раскроев успел и отработать в мясном отделе, и воплотиться в людоеда, и превратить в доноров субпродуктов энное количество маргиналов, не пощадив и братковского «крестного отца». В тюрьме они сидели, что ли? – недоумевал Егор.

Он напомнил себе, что до Новогиреево свет не ближний, и что его ждет Женька. Перекрыл стояк в санузле, проверил щеколды на окнах, закрыл за собой дверь и сел в «Оку». Но он не проехал и половины квартала, как соленые помидоры заявили о своих правах. У дороги скособочился магазинчик с вывеской «Продмаг». Егор заглушил двигатель и пошел купить бутылку минеральной.

На выходе его окликнули, и тётка помоечного вида – в ватнике и лыжной шапке по самый нос - махнула ему рукой из-за угла.

- Да иди ты сюда, не бойся! – прошипела она. – Давай живее!

Егор подошел.

- Этааа… - тётка омерзительно растягивала слова. – Мне, значит, на поллитру отстегни, да? А я тебе как на духу, исповедуюсь. – Егор раскрыл рот, чтобы перечеркнуть эту стратегию, но тётка продолжала: - Старпом не велел с тобой терки тереть, да мне по херу. Я, может, к утру сдохну. Мухой давай, и чтоб без бутылки я тебя не видела!

Плюнув, Егор отправился назад в продмаг и купил самую дешевую ноль-пять. Продавщица состроила недовольное лицо: мало ей своих синяков, еще и приезжие туда же. Тётка устроилась в закутке у продмага, вальяжно рассевшись на бочке из-под соляры. Схватив бутылку, отвинтила крышку и со смаком сделала большой глоток.

- Значит, слушай сюда, - вновь прошипела она, и от этого шипения прямо в лицо у Егора мурашки по спине забегали. – Они ждут людоеда из оврага, но придет не он. И не к ним. Зря стараются.

- Что конкретно-то стараются?

- Глохни, падла, скоро сюда Савияк припрется. Будешь ему доказывать, что за рулем трезвый сидел. Ты за Ксюху Коваленко спрашивал? Слышь, как она к нам прибилась, по первости мы с ней гужевались. Новоселье ее справили. То-сё, где я копейку зашибу, где она проставится… А только стала Ксюха пропадать. Я к ней – а ее нет. И пить завязала. Прикидывалась датой, Женьку-соседку кошмарила, но кирять не киряла. Меня-то не обманешь, я своих за версту чую. Где, говорю, шляешься? А она: работу ищу – как же, тут я и поверила! И всё рыскала по округе. Как-то я ее пропалила: вылезает из оврага, вся в репьях, грязнющая, лосины рваные. Дескать, случайно скатилась. А я вот помнила: она по пьяни каялась - сына хочу увидеть, прощения попросить, что кинула одинешенька. Я и сообразила: это е е сынок в овраге схоронен. Ну, говорю, да ты на голову больная, мать.

«Правильно, - почему-то совершенно спокойно подумал Егор. – Коваленко устроилась на текстильную фабрику и сразу ушла в декрет. У Раскроева были и мать, и отец. Они гастролировали по северам. Ксения Коваленко и… Всеслав Трибун».

- Теперь сюда слушай, - тётка поманила Егора пальцем. В другой руке она железной хваткой сжимала бутылку. – Короче, убили Ксюху. Меня утром Савияк поднял – так в дверь ломился, чуть не вынес к херам. Вставай, говорит, понятой будешь. Пошли в палисадник за третьим корпусом. И вот блудняк: зарезали Ксюху-то, насмерть зарезали, я на войне хирургу ассистировала, знаю, с чем живут, а с чем нет. Там и ментов двое, и Галка, завхозова жена – тоже за понятую, и мешок черный расстелен. А Ксюху никак не уложат – встает она. Веришь, нет? Только ее в мешок, она обратно, и на ноги встать пытается. А мёртвая, говорю тебе, и кровь не идет. Через час только угомонилась.

Забулькала водка. Емкость опустела на три четверти.

- Женьку Соколову в дурдом загребли, - тётка рыгнула. Егора замутило, но он чувствовал: он еще не услышал, а старая алкашка Гаврошева еще не сказала самого главного. – Жалко, хорошая девка. А Ксюху нам же и вернули: вскрыли, зашили, подштукатурили и фургоном доставили. Хороните, мол, сами. Вот здесь я и лоханулась… Обувку ейную себе забрала. Ночью пришла с чемоданом, битком набила. Сторговала потом на блошином рынке. А тут – нате пожалуйста, в чем Ксюху в гроб-то класть? Шмотья навалом, и костюм пиджачный в наличии, а туфли?... Элеонора, библиотекарша, носки шерстяные предложила, но Галка-завхозиха ей сказала: сгинь-пропади, старая. И…

- И – что?

- Зуб у Галки на Ксюху был, - невпопад шмыгнула носом Гаврошева. – Галка-то, она ни кожи ни рожи, а до мужиков страстная. А Коваленко наоборот: с кем попало не таскалась, ей чтобы с деньгами надо. А Завхозиху и даром никто не… Вот она Ксюхе и поднасрала в последний путь. И, знаешь, что? Либо ко мне, либо к Завхозихе Ксюха пожалует нынче. Мне ответ держать, что обокрала ее, пока она в морге кантовалась, а Галке – тоже есть за что ответить… Егор вдруг очень четко и ясно осознал, что не хочет дослушивать «исповедь». Что его целиком и полностью устраивает объяснение Старпома с комментариями участкового Савияка. Нормальное, естественное объяснение, которое и требовалось им с Женькой! Но… те с л е д ы через шоссе Петля! Неужели они не приснились ему, а существовали в реальности, ведь мозг спящего видит порой вдалеке! Шаг короткий, но отпечатки огромные. Следы пересекали шоссе с внешней стороны. Тот, кто их оставил, пришел с кладбища.

А ведь Люберецкий людоед, он же Мясорубщик, он же Раскроев, если бы и заявился на район, то не с кладбища, а из оврага! Ксения Коваленко докричалась до Мясорубщика. Каким-то дьявольским образом она получила от него вожделенное бессмертие, но не в буквальном смысле. Ее права ограничены, пусть она и принесла надлежащую жертву – собственное нутро. (Эта чаша нелегка). Егор попятился от Гаврошевой, но последние слова, брошенные ему в спину, расставили всё по местам. Егор давил и давил на педаль газа, но «Ока» еле тащилась по заснеженному тракту, и из кабины шоссе Петля казалось бесконечно далеким, а Новогиреево – недосягаемым, как созвездие Водолея.

«Галка у мужика своего говнодавы рабочие взяла. И на покойницу их напялила. Великоваты ей, конечно, мужик-то – гора, насилу крышку закрыли, зато не жмут. Ей-то, Ксюхе, всё равно уже. Мы так думали. А не всё равно ей…»

Автор: Олег Новгородов
Источник: [1]


Другие истории автора


Текущий рейтинг: 77/100 (На основе 19 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать