Жертва насилия

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск

(Рассказ курсанта)

Можете, конечно, не верить, но в моей жизни происходили странные, жуткие и необъяснимые события, каждое из которых оставило отпечаток в моей душе. Предупреждая ваш сарказм, хочу сказать, что до этих случаев я был ярым атеистом. Но некоторые необъяснимые судьбоносные обстоятельства изменили мою точку зрения относительно религии. Об одном из таких событий я и хочу рассказать…

В нашем батальоне в Низино было одно очень, не побоюсь этого слова, зловещее место – старый учебный корпус (УК). Бывало ли у вас так, что чувствуешь чей-то взгляд, который пронизывает тебя насквозь, заставляя резко обернуться? Бывало ли так, поворачиваешься – никого? Бывало, что ты все равно чувствуешь взгляд, даже примерно можешь определить, откуда он исходит, но там никого не видно? А у меня такое чувство слежки возникало постоянно при приближении к этому зданию. Даже днем, проходя мимо него, чувствовался жуткий холод, обжигающим вас ледяным и липким потом. Возникало чувство беззащитности и слабости, переходившее в дикую головную боль с необъяснимым чувством страха. Но кто в этом признается в мужском коллективе? Правильно, никто. Все будут громко смеяться и рассказывать пошлые анекдоты, отгоняя свой страх. Или пытаться все время находиться рядом с кем-нибудь из друзей. Ведь вдвоем (втроем, вчетвером) не так страшно.

Так вот, этот УК давно сгорел и зиял выгоревшими глазницами оконных проемов в три ряда трех этажей, обдавая днем холодом, а ночью страхом. Если бы была возможность его обойти, я бы непременно так и делал. Но таковой не имелось по простой причине. Он был соединен небольшим туннелем на уровне третьего этажа с нашим действующим учебным корпусом. УК стоял именно так, что его можно было увидеть практически отовсюду, как напоминание о непонятной слежке. Он виднелся между деревьями, когда я стоял на плацу. Он смотрел на меня, когда я бегал по стадиону. Он чернел издали при входе на КПП. Он дышал холодом, когда я возвращался с занятий. В его стены никто не входил, ну или старался не входить.

Однажды наш комбат, полковник морской пехоты рассказал историю, связанную с этим местом. Нет, он не посадил меня к себе на колени и не поведал об этой истории только мне. Нет. Он заметно волновался, когда всему нашему построенному на плацу «войску» (более 600 человек) зачем-то поведал вот о чем. Поскольку его слова передавать буду я, то и делать это буду от первого лица.

Давным-давно, когда сникерсы еще были редкостью, а жвачка заменялась детьми гудроном и древесной смолой, на этом месте стояла воинская часть каких-то сухопутных войск. И как из этого следует, был личный состав из срочнослужащих в количестве нескольких взводов, охранявших здешние склады. Дело было сразу после развала Союза. Шло активное разоружение и сокращение военных. Оставшиеся в должностях разворовывали склады, время от времени поджигая для устранения улик, ангары. А солдаты, предоставленные сами себе, пили самогон и шатались без дела и контроля. В одну из декабрьских ночей, с пятницы на субботу, во время сильной вьюги, несколько «срочников» горячих южных кровей, гогоча на своем языке, сверкая золотыми зубами и дыша перегаром, затащили в это здание девушку из соседнего поселка. Вдоволь над ней поиздевавшись и надругавшись, они убили ее. Ее нашли только весной, когда сугробы растаяли на заднем дворе, где всю зиму не убирали снег.

Никто тогда не понес наказания. Из-за недостаточности улик, некомпетенции деревенских «сыщиков», а может, из-за того, что звери, совершившие это, демобилизовались и уехали в свой аул, где их никогда бы не выдали местные власти, побратимые узами крови и времени (этого комбат не уточнил). После этого большинство военных вывезли, оставили только взвод под командованием старшего лейтенанта для охраны складов от полного разграбнения населением.

Спустя год этот офицер выпустил два магазина из своего табельного пистолета и два магазина из «калаша» в стены своего кабинета, находившегося в этом УК, и, полив все бензином, поджег. Выбежав из горящего здания, он продолжал стрелять в окна второго-третьего этажей, пока магазин не опустел. После этого вытащил пистолет и застрелился. Здание старого УК выгорело, но огонь не перекинулся на новую пристройку - наш учебный корпус, соединенную коридором на уровне третьего этажа, благодаря прибывшим на место пожарным.

Этот случай охарактеризовали как затянувшуюся депрессию молодого офицера с последующим помешательством и суицидом. Кто-то говорил, что он был не в себе и странно себя вел. Другие - что сильно пил. Кто-то считал его замешанным в преступные разборки бандитских группировок. В общем, как всегда, когда кто-то умирает, остальные пытаются все на него свалить. С мертвого не спросят. На всякий случай это подразделение расформировали и перевезли имущество в другое место. Несколько лет батальон пустовал.

Но пришло время, и начались ремонтные работы. Сгоревшее здание не стали трогать, все остальное покрасили, помыли, застеклили и разместили там первый курс курсантов училища им. Дзержинского и Пушкинского ВМИИ.

Есть такой пост – дневальный внешней охраны, сокращенно ДВО. У тебя есть напарник, с которым ты ходишь по определенному маршруту ночью на территории батальона. Ваше оружие – самый тупой (затачивать не дают) в мире предмет после кирпича, штык-нож. Он рассчитан на запугивание «малявок-школьников» – поклонников фильма «Рембо», но для того чтобы им поранить себя или кого-то, необходимо на него упасть или попасть им прямо в глаз. На моей памяти такого не случалось, поэтому и считаю такой вид оружия бесперспективным и менее опасным, чем отвертка. Но это все детали, для того чтобы поведать о случившемся…

Из записи дежурного по части:

02:32 – на КПП прибежал постовой ДВО и сообщил о том, что какие-то женские крики привлекли их внимание. Напарник послал его за помощью, а сам забежал в заброшенный учебный корпус.

02:37 – по тревоге построено все подразделение ДВО и направлено в это место для возможной помощи.

03:00 – в здании никого не обнаружено. Поиски продолжаются. Напарник утверждает, что видел своего товарища, входившего внутрь на призывы о помощи какой-то девушки.

04:00 – лично еще раз обследовал все здание и, уже собираясь уходить, заметил парня. Он сидел в углу на корточках, одетый в брюки и тельняшку. На вопросы о том, что произошло, и куда делась остальная одежда, молчал. Вся его голова была усеяна седыми волосами. Он раскачивался из стороны в сторону, глядя куда-то вбок и вверх. И, взглянув в мои глаза только раз, сказал: «Если бы вы увидели то, что видел я, вы сошли бы с ума». После этого его затрясло, и он упал в приступе, похожем на эпилептический припадок. Он умер через месяц, так и не выходя из комы…


Вот такую вот историю рассказал нам комбат. Конечно же, как и многие слушатели, как и вы, я не сильно-то поверил этому, посчитав, что комбату нужно зачем-то отогнать нас от той части батальона. Мы посмеялись и забыли об этой истории.

Однажды я, СВИН и товарищ по фамилии Малютин (эпизодический товарищ) решили «откосить» урок и спрятаться в старом здании. Мы забрались на второй этаж и, присев, начали рассказывать забавные истории из жизни. Смеясь и покуривая сигареты, иногда затихали, чтобы не пропустить тот момент, когда нас услышат и попытаются поймать офицеры. Все было спокойно, а наше местоположение и особенности здания позволяли даже в случае обнаружения скрыться от преследователя. Коридор тянулся на всю длину покрытых сажей стен и боковых перегородок, ответвлений в бывшие отдельные кабинеты, что открывало нам вид на противоположную сторону. Рядом с нами находился лестничный проем (такой же на другой стороне), а мы хоронились у перегородки рядом.

– На второй этаж еще подняться нужно, – размышляли мы и продолжали приятное времяпрепровождение (на третий этаж нам не хотелось подниматься из-за странного чувства дискомфорта). Вдруг СВИН напрягся и сказал: – Слышите?

Мы затихли и прислушались. С противоположной стороны здания, по коридору кто-то приближался к нам, неторопливо стуча каблуками. Цок-цок, цок-цок, цок-цок, – приближался звук, похожий на стук девичьих туфель. И чем ближе и громче он становился, тем быстрее начинали стучать чьи-то ноги, приближая их владельца к нам. Набойки из металла многие ставили себе на подошву для меньшего износа обуви, поэтому это мог быть кто угодно. Цок-цок, цок-цок, цок-цок, – засеменили чьи-то ноги, переходя на бег и со звоном разнося по стенам приближающееся эхо. Мы не выдержали и высунулись из-за своего небольшого кирпичного застенка. НИЧЕГО. Звук исчез. Спрятаться негде, все как на ладони.

Наша компания немного успокоилась и принялась снова рассказывать истории. Показалось – подумали мы. Но уже через несколько минут тишину снова нарушил этот звук приближающегося человека, переходящий на бег: цок-цок, цок-цок, цок-цок. Что-то приближалось, и на этот раз громче и быстрее. Оно неслось со всех ног к нам. В этот раз, когда мы выглянули из-за перегородки, звук не стих и, став еще громче, шел на сближение. Но визуально никого не было. Перепугавшись, мы выбежали на улицу и больше туда не входили. На третьем этаже, на черной от сажи двери, ведущей к новому корпусу, мы тогда нашли надпись, сделанную чьим-то пальцем: «Это вход в АД». Возможно, вы скажете, что это плод богатого воображения. Мы тоже об этом подумали. И чем больше времени с этого момента проходило, тем больше мы в этом себя убеждали. Но потом подобное произошло с целым взводом. Этих ребят отправили на уборку окрестной территории, и когда пошел дождь, они спрятались на втором этаже. Чьи-то подобные шаги, переходящие на бег, были приняты за шаги командира, и все высыпали на улицу в объятья другого проверяющего офицера.

– А кто же тогда там? – задавались мы вопросом и снова убеждали себя, что все показалось. Но уже, например, у нашей троицы не так убедительно это получалось…

Был такой наряд в той стороне, в действующем учебном корпусе, почему-то соединенном с проклятым зданием. Вахта заключалась в протирании штанов на первом этаже за столом у окна с 21:00 до 09:00, когда приходят преподаватели и сам комбат. Байки про эту вахту ходили всякие (про шумы странные, про чей-то плач). Но я посмеивался над рассказчиками, правда, после звука тех шагов не так сильно. Все мое нутро чувствовало что-то необъяснимое в этом месте, но рассудок успокаивал железной логикой, объясняя все банальным воображением.

Моя вахта пришлась на одну из декабрьских ночей с пятницы на субботу. Конечно же, мы несли вахту вдвоем с товарищем, деля ночь пополам. Но, как это обычно бывает, я должен был ему одну вахту и предложил отстоять в данном случае один. Рассуждал я так: возьму с собой журналов, почитаю, а когда надоест, подремлю. Еще возьму хлеба, перекушу перед сном. Кому я нужен? Никто не придет и не проверит, ведь пятница – почти вся страна к десяти вечера уже пьяная. Так что, думаю, к полуночи все спать будут.

Товарищ в итоге согласился, и я пришел служить свою вахту один. Несколько эротических журналов, утаенных от моего придурковатого командира. Пара кусков хлеба, которые немного подсохли и обветрились. Неплохое лакомство, снаружи как сухарик, а внутри еще мягкий хлеб. Застревает крошками в зубах и продолжает послевкусие, когда пытаешься извлечь кусочки языком. А если прижать сверху раскаленным утюгом и подержать, то получается обалденный горячий тост. Соскребываешь его и ешь, пока не остыл.

Вот я сижу за похожей на стойку ресепшен тумбой. Позади окно. Передо мной лестница, ведущая на следующие этажи. Справа входная дверь, которую я запираю до утра на замок и щеколду. Если выйти из-за «стойки» и пройти несколько шагов вперед, то окажешься в коридоре с двумя окнами по концам, одно из которых выходит на сгоревший УК. По этому же коридору можно пройти в туалет…

Погода портилась, явно решив сегодня занести нас снегом. С утра моему взводу, ответственному на этой территории, придется много снега «вертолетами» и лопатами убирать. «Вертолетами» мы называем гигантские железные совки с ручками, с которыми могли управиться только двое или один с хорошими физическими данными. Ложишься грудью на поперечную ручку так, что она упирается в подмышки и «вперед с песнями» играешь в бобслей, воображая себя бульдозером. С каждым шагом в твой скребок попадает все больше снега, и постепенно становится все тяжелей двигаться. Тогда переворачиваешь всю эту массу снега вместе со скребком на бок и продолжаешь. Позади «вертолета» остальные с лопатами закидывают остатки на образовавшиеся «правильные и уставные» сугробы периметра. Когда скребок врезается во что-то невидимое (камень, яма, выступ) под снегом, больно бьешься грудью о железо, как «при аварийной посадке», и материшься, потирая ушибленное место. Наверное, поэтому и назвали вертолетом…

Поднимут, наверное, пораньше, чтоб к завтраку все чисто было. Да и ладно, неважно. Я походил по этажу, подергал двери за ручки, проверил их недоступность. Сходил в туалет. Позвонил в роту, узнал, что нового произошло – ничего. Позевал. Покачался на стуле. И принялся читать журналы, уже открытые на самых пикантных страничках, где «самое интересное» заретушировано квадратиками и черными прямоугольниками. Чем хороши эти издания – их можно откуда угодно начинать читать, и все сразу понятно: «Его напряженный и могучий розовеющий ствол резко вошел в нее, и она застонала от сладости момента…» И кончается всегда все хорошо: «Судорога прошла через их взмыленные от пота тела, и они обмякли, растворившись в объятьях друг друга». Самый что ни на есть «хэпиэнд», лучше не придумаешь. Блин, так же хочу. И почему в самый разгар гормональной феерии, граничащей со сперматоксикозом моего молодого организма, я должен быть лишен плотских утех с представительницами противоположного пола и вместо этого «охранять» Родину? Единственное, что утешает - что в царской России срочная служба длилась 25 лет. С ума сойти можно! А у нас пока два года, да и то пытаются сократить из-за избытка «кришнаитов» и «вечных студентов»…

Прошло несколько часов. Погода не на шутку разбушевалась. Буран в темноте ночи нес полчища снежинок и раскачивал подвешенный к ветке дерева фонарь. Тот с жалобным скрипом метался из стороны в сторону и иногда гас от плохого контакта в проводах: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…

Наступила полночь. Ничего не произошло. Но в ту ночь я кое-что понял – мистика происходит позже совмещения больших и малых стрелок часов на цифре 12… В два часа одну минуту (помню, как смотрел на часы) зазвенел, разрывая тишину, дребезжащим звуком телефон. Я подумал, что звонит дежурный по части, и поднял трубку. Ту-у-у-у, – раздался длинный гудок в глубине трубки. Странно. Но звук телефона продолжал разноситься эхом по этажу. Звук исходил от старого, в массивном пластмассовом корпусе желтого цвета телефона, висевшего на стене в нескольких шагах. Его не использовали уже очень давно из-за неисправности (при мне он точно не работал), но его почему-то не убирали отсюда. Трубка подпрыгивала, дребезжа на рожке, и приземлялась на место.

Дилинь-дилинь… Дилинь-дилинь… В человеке есть две силы, толкающие его вперед. Первая – страх, а вторая – любопытство. И эти две силы толкали меня в спину одновременно… Ладони взмокли, спина покрылась потом, дыхание участилось, сердце стучало, как после двух километров кросса. Я подошел, потрогал оборванный провод, торчащий из аппарата в никуда, и снял трубку. Наступила тишина… Стих звон… Я медленно, как будто оттягивая момент, поднес ее к своему уху. И услышал механический треск, как от помех приемника, когда ловишь волну, а ее в этом диапазоне нет. Сквозь этот шум раздавались непонятные всхлипывания и причитания. Кто-то плакал и просил тихо, словно шепотом, чтобы кто-нибудь рядом стоящий не услышал: «Помогите… кто-нибудь… помогите… меня убьют…» И снова – хнык-хнык (звук, похожий на всхлипывания).

Я стоял у нерабочего телефона, одной рукой крутил торчащие из него оборванные провода и съеживался от холода, проникающего глубоко ко мне в душу и тело. Казалось, я сейчас не смогу вздохнуть от ледяного комка, застрявшего в моей груди. Усилием воли я отдернул ухо от трубки и повесил ее на место. В моей голове быстро-быстро пробежала мысль: «Есть люди, которые от испуга бледнеют. Их кровь оттекает от головы, и они входят в ступор. А есть такие, которые краснеют. Их лица наливаются кровью, и они начинают молниеносно действовать. Я холодный, потому что такой, как первые?» Я посмотрел на свои бледные руки с синими прожилками и выдохнул из себя ледяного «ежа», колющего мое горло. Было ощущение, словно меня легонько ударили в кадык.

Телефон продолжал дребезжать, подбрасывая трубку на рычажке. Меня начинало трясти. Нет, не мелкой дрожью, а телепать, словно от лихорадки. Я пятился от телефона к себе за стойку, когда сквозь звон услышал знакомый шум. Шум шагов на каблуках. Тот самый, что разносился в заброшенном здании. Теперь он отчетливо раздавался где-то на третьем этаже, где располагался вход, с обратной стороны которого на закопченном от сажи дверном косяке кто-то пальцем вывел «Вход в ад». Каблуки стучали по каменному полу то в одну сторону, то в другую, и сопровождались душераздирающим плачем, переходящим в истерический вой и прерываемый всхлипываниями. У-у-ы-ы-у-у-а-а-а-у-у-м-м-м-и-и-у-у-м… – громкий выдох и снова плач. Плач бьющейся в истерике девушки. Вот тогда я и вспомнил историю, рассказанную комбатом. Страх пригвоздил меня к месту. Я бессильно осел на свой стул, словно из меня выкачали все силы. Поднял трубку своего телефона, чтобы позвонить дежурному, чтобы прислали кого-нибудь, неважно зачем. Скажу, что кто-то пробрался в здание, что нужна помощь.

Я уже снял трубку, чтобы набрать короткий внутренний номер, но тут же отдернул ухо, уронив трубку на пол. Она, касаясь одним концом пола и, повиснув на витом проводе, закрутилась. Из нее тоже разносились всхлипы и причитания… Дверь! Дверь! Я вскочил и подергал массивный железный засов, но он не поддавался ни на один миллиметр. Словно кто-то сильный и невидимый держал его, не давая открыть. Засов обжег диким холодом мне руки и я, вскрикнув от резкой боли, отпустил его.

Дилинь-дилинь! Дилинь-дилинь…! – звенел на стене неисправный телефон с вырванными проводами.У-у-ы-ы-у-у-а-а-а-у-у-у-м-м-м-и-и-у-у-м!.. – разносился женский плач по зданию. Цок-цок-цок-цок…! – стучали каблуки. Окно! Точно, разобью окно и убегу. Но еще за мгновение до того, как я приблизился к деревянной раме, в окне погас фонарь и чьи-то ладони, прибивая снежинки к стеклу, забарабанили по стеклу, сотрясая его. Я снова вскрикнул, уже от резкого испуга и отпрянул от окна. Я сел, прижавшись к стене, так чтобы никто не смог подкрасться сзади и смотрел то на лестницу, то на окно. Я не мог не смотреть…

Звуки цокающих каблуков и плач постепенно стали приближаться. Понемногу, но они становились громче и отчетливей. О, Боже! Она спускается вниз! Бежать некуда! Шаги все ближе и ближе… Всхлипы все громче и громче… Телефон дребезжал все звонче и звонче… В окно уже стучала как будто сотня ладоней, сотрясая стекло… Из телефонной трубки, висевшей у пола, всхлипы перешли на крик…

Я закрыл глаза и зажал ладонями уши. Досчитал до десяти. Открыл глаза и уши. Ничего не исчезло. Все оставалось по-прежнему. Я ущипнул себя за руку. Ничего. Я укусил себя, впив в свою плоть зубы так, что боль вспышкой ослепила меня. НИЧЕГО НЕ ИСЧЕЗЛО! Я от отчаяния начал тихонько биться затылком о стену. Глухая боль в затылке напоминала мне, что это не сон. Но разум не понимал происходящего, потому что не было возможности логично объяснить происходящее вокруг. Не зная, что мне делать, я сидел и смотрел на лестничный проем, освещенный лунным светом через толстые стекла-кирпичи «морозко». Она спускалась, хотя я беззвучно шептал: «Только бы не спустилась, только бы не спустилась, только бы не спустилась…» Но она с каждым своим «цок-цок» на шаг становилась ближе… Силуэт ног на каблуках-шпильках показался на лестнице. Цок! – шагнула она, опустившись на одну ступеньку. Цок! – опустилась еще на одну… Она шла ко мне. Я уже мог отчетливо разглядеть темные и гнилые трупные пятна и многочисленные ожоги от сигаретных бычков в отвисших лоскутах кожи, местами отставшей и оголившей темное мясо, в котором копошились белесые черви-опарыши. Во рту пересохло так сильно, что я уже и вскрикнуть не мог. Прикусив потрескавшуюся губу до крови, я глотал соленую и теплую кровь и смотрел, как завороженный. Как загипнотизированный. Не в силах оторвать взгляд от происходящего. Я страстно желал, чтобы всего этого не было. Чтобы это исчезло. Но это не исчезало. Я уже мог видеть след от веревки на ее шее и разорванную в мясо грудь, виднеющуюся из-под остатков одежды.

Цок-цок… Цок-цок… Цок-цок… Цок-цок. Она спускалась, телефон звонил все громче, в окно стучало все больше ладоней, а леденящий нутро плач эхом носился по коридорам здания, застревая в моих ушах. Мои глаза открыты, и из них, затуманив мокрой пеленой, покатились по щекам слезы. Они собирались на подбородке и капали на штаны. Резкость от слез пропала, и я был освобожден от лицезрения деталей, когда она медленно-медленно потянулась ко мне рукой, перегнувшись через край «стойки»…

Дилинь-дилинь (телефон)… Бум-бум-тук-тук (ладони на стекле)… У-у-ы-ы-ы-у-у-а-а-а-а (плачет призрак)… Ее рука в сантиметре от моего лица и приближается, я чувствую движение воздуха и вижу ее размытый силуэт…

И вдруг везде в здании погас свет. Все стихло. Тишина резала уши и пронизывала тело. Может, она рядом? Может, издевается перед тем, как впиться ногтями мне в лицо? Но лампы дневного света неожиданно загудели и замигали, как при включении. Гул нарастал, пока, не защелкав, они не включились окончательно. Свет и тишина. Ничего и никого. На улице стих ветер, и первые проблески серого зимнего солнечного света, похожего на сумерки, озаряли снег. Фонарь нормально работал. Было видно первых уборщиков снега, издалека двигавшихся в мою сторону организованной толпой с лопатами и скребками. Все спокойно…

На часах было шесть утра. Я не шевелился, боясь вспугнуть это утро, и плакал, держась за голову. «Как хорошо, что меня никто не видит таким», – подумалось мне.


Р.S. Первый раз в своей жизни я столкнулся с необъяснимым и страшным. Время той ночи пролетело, как пятнадцать минут. Никому из товарищей я не рассказал о произошедшем. Да и кто поверит? Всеми правдами и неправдами избегал этого наряда, и лишний раз в той стороне не появлялся. Я чувствовал ее. И она это знала…


Александр Попов

Текущий рейтинг: 77/100 (На основе 64 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать