Сердце Света

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Triangle.png
Описываемые здесь события не поддаются никакой логике. Будьте готовы увидеть по-настоящему странные вещи.
Pero.png
Эта история была написана участником Мракопедии. Пожалуйста, не забудьте указать источник при копировании.


Понятие Северо-Восток для Рафаэля Керцарано никогда не сводилось к банальным географическим терминам или скупым социо-политическим определениям. Сухое сочетание слов и одновременно синоним священного притязания, самозабвенного дерзновения, вектор движения. Из Соледада в Колорадо, из Колорадо в Остин, и оттуда, к краю мира, к безбрежно-сероватой синеве Атлантики. Пахнущие тимьяном и перцем лепёшки на семейном столе, раскрытая на развороте Республика Платона, механически заполняемые анкеты заявлений на работу – менялось всё, кроме ясной мысли – там, недалеко от океана, горит свет маяка, бьётся живое сердце...

Сердце Света – так он называл этот город, свою воплощённую мечту об общественном служении и выверенной обжитости. Город обещал утолить его жажду утопии, осуществлённой, овеществлённой в камне и стали монументов. Неоклассические храмовые ротонды манили призывами великих людей, выбитыми в мраморе и в вечности. Сердце лихорадчным штопором вывинчивало грудь, когда он впервые ступил на эту некогда болотистую почву. Пять лет назад...

Как и большинство верующих, всем сердцем возжелавших предмет своего религиозного стремления, Рафаэль Керцарано с огромным трудом смирялся с обретением своей цели. Он по-прежнему с гордостью носил титул public servant, пока за тускнеющим светом неофитского огня, вырисовывалась нелестная правда. Цена его служения столь высока, что вскоре, от него самого останется лишь смутная тень, небрежно брошенная на серую каменную плоть.

Дни шли, действительность становилась требовательнее любой веры. Многотысячная агломерация вяло, уныло и угнетённо вытягивала из небытия своё простое и непритязательное существование. Пламенный мужественный порыв благополучно тонул в мерной многочасовой рабочей неделе и гнетущей, неразрешимой борьбе с наступающей на пятки бедностью. Тонул тихо, без крика и мольбы о помощи, как идут ко дну все утопающие.

Дни шли. Правдивая природа города являла себя в мистических разломах, тянувшихся за Хопскочским мостом, вдоль по H стрит, за рекой Анакоста, за пансионатом Вооружённых Сил, вниз по Нью Хэмпшир Авеню. Разломы, рубцами, исполосовавшие город, всегда шли на Юго-Запад и незримо сочились сокрытым, но от того лишь более страшным насилием, кровью и отчуждённым страданием. Из их чёрно-белой утробы исходил неслышный вопль целых народов, наций и государств, погребённых под пеплом времени и холодной человеческой ненависти.

∗ ∗ ∗

Юго-Запад. Рафэаль сегодня выбрал направление, противоположное картографическому контрапункту его жизни. Сейчас необходимы свежий воздух, чистое небо, стерильное спокойствие, и тишина – всё то, что Вашингтон мог предоставить в избытке. Впервые за долгие недели, сердце не заходилось в панических атаках. За спиной остались стены, облицованные смелой дадаистской комбинацией красного, стального, белого и бирюзового. Впереди, на другом конце города ждали мосты. На него посмотрят ослепительно грозные статуи золотых львов и бодрые азиатские туристы. Пройдёт два три часа, и он ступит на земли Содружества Вирджинии, а этот город, весь столичный округ, больше не будет иметь над ним власти.

Между двумя пунктами маршрута лежали слепящее стекло, бетон и неимоверный достаток корпоративного даунтауна, ряды посольств и правительственных учреждений на Эмбасси Роу, банки, местные и Всемирный. Родился простой план – пройти через это средоточие силы и веры в светлое будущее, а затем, конечно не сегодня, не после этого забавного, ему одному известного шествия, оставить город. В электронной почте, в папке входящих сообщений, лежало предложение о работе от управленческого отдела Боинг. Вакансия находилась в Фениксе, Аризона. В памяти телефона, в недавних строчках, остывали дымящиеся кровь, слёзы и слова.

Слова. Почти в любом языке, что в европейском, что в восточном, города, как родовое понятие и как конкретные сущности обозначаются женским родом. Лингвистическая ирония. Пламенная любовь Рафаэля к столичному округу имела совершенно живое, если не сказать плотское воплощение. Лаура Лойд – обитательница иного мира. Ей не пришлось ютиться в комнате на втором этаже кондоминиума на востоке от Форт Тоттена. Ей не пришлось работать с изувеченными жизнью гражданами, что как провинившиеся дети со слезами и отчаянием, пригибаясь и приникая к полу, собирали с земли осколки своих судеб. Ей не пришлось скрупулёзно просчитывать опасности грядущего дня, месяца, года, десятилетия, делать расчёты, которые всё равно обрушатся под напором случайностей и инстуционализированной неустойчивости.

Формально, Лаура росла в мире, где понятия крови, насилия, отчуждения, жестокости и боли существовали лишь в пустой оболочке слов. Слова эти, впрочем, постоянно звучали из её уст. Как аналитик Всемирного Банка, прошедший через декоративные огонь и воду столичных non-profits, она посвящала всё свою жизнь благосостоянию нуждающихся. Как-то так она и связала свою жизнь с Рафаэлем. В своей тяге к нему, Лаура скорее мстила консервативному семейному миру северной элиты, в котором она выросла. Их отношениями она бросала вызов своему отцу. Незатейливая история. Что ещё могло связать дочь юриста из Коннектикута, специализировавшегося на спорах о недвижимости с темноволосым гос.служашим с калифорнийского юга.

Точка невозврата стала очевидной уже тогда, когда была пройдена. Она нуждалась в нём, как в пище и воздухе, всё её существование смыкалось на его образе, смыкалось стальной хваткой. Аризона, это, конечно бегство, но и единственный способ уйти от этих белоснежных рук, чья гладкость напоминала водную поверхность. Бегство – единственная возможность. Иначе вновь боль, вновь кровь, и вновь смерть – конечно, лишь слова, пустые лингвистические оболочки.

Свой путь он начал у самой северной границы города, на пересечении Нью Хэмпшир и Джорджия. Авеню стягивали город тугими прямыми жгутами. Их названия, повторявшие имена штатов, символизировали единство нации.. По правую и левую сторону, утопая в золотых лучах, потянулись кирпичные, резкие в прямых формах, коробки многоэтажек со стальными вывесками над входами. Август в этом году избавил побережье от присущей ему чудовищной духоты. На ступеньках подъездов молодые парни в спортивных футболках, обнажавших фактурные поблескивающие сочленения развитых мышц, обтянутых тёмной кожей, бездумно созерцатели улицы.

Покой, уверенность, глубокое, хорошо поставленное дыхание. Лелея скользящее чувство умиротворения, Рафаэль с наслаждением повернул в исторический Коламбиа Хайтс. Сквозь многоэтажные коробки прорвался испанский ревайвелизм. Сине-белая и красно-белая чёткость формы далёкой колониальной Латинской Америки, её волевой дух и тоскливое стремление погрузиться в бездонность звёздного неба. Навстречу шла девушка. Типаж, знакомый ему ещё по мечтам школьной юности в родном Соледаде. Оливковый оттенок кожи, крепкое, хорошо сложенное тело. Неуловимые отголоски древних культов плодородия в широких бёдрах. Её нижняя губа совсем немного опускалась вниз. Почти незаметный мимический жест, не выделявший её из жидкого ряда прохожих, но при этом наполнявший её лицо невообразимой, почти болезненной чувственностью.

Справа, уже открывалась U Стрит, предвкушавшая бурную ночь. В груди больно кольнула неосознанная тревога. Казалось, он пересекал какую-то границу, которую не следовало переходить. Всё вокруг оставалось прежним, но при этом иным... требовательным, враждебным. То самое чувство, что появляется, когда человек заходит не в тот район. Даже не зная обычаев и порядков города, всегда можно понять – ты лишний, здесь тебе грозит опасность.

Fuck! Ругательство было произнесено почти вслух. Он танцевал в Брикстоне и Марвине, пил в Ted Bulletin и наслаждался роскошной кухней (естественно за счёт муниципального департамента) Барселоны-на-14-ой задолго до того, как Лаура вторглась в его жизнь. И вот теперь она явно владела этими воспоминаниями, бесцеремонно делала их своими слугами. Подобное с его народом происходило не впервые. Рафаэль мрачно усмехнулся своим ассоциациям. В его потаённом беспокойстве таилось, что-то более сложное, чем осадок от распавшихся отношений. Надо было принимать меры, повернуть в противоположном задуманному направлении – налево – на Вермонт Авеню. Там находилось его лично убежище – Логан Сёркл.

Зелёный, золотой, шафрановый, кирпично-алый, тёплый серый, успокаивающе бронзовый. В этом месте цвета, звуки и формы, казалось, обретали новые свойства, объединялись друг с другом, чтобы приютить и обогреть пришедших сюда странников. Подобно многим образованным американцам, Рафаэль впервые пришёл сюда под впечатлением от «Детей Революции» Менгесту Мариам. И он и вправду увидел не просто памятник генералу Логану, стоявшему в центре площади, но и памятник всей атлантической Америке девятнадцатого века с её размеренным, но упорным желанием стать Старым Светом. С тех пор, он находил здесь душевный покой.

К тому времени как Рафаэль дошёл до центра и вышел к площади Лафайета от первоначальной уверенности в правильности своих намерений, не осталось и тени. Мысли ворохом роились в голове, а пилигримаж на Запад по пути уходящего солнца заставлял глаза слезиться от ярких лучей. Духи города ответили не его попытку бегства. Всё стало чуждым, заговорщически мрачным. Он читал выражения ненависти в таинственных масонских символах, испещривших карнизы вековых зданий. Мстительность источалась строгой, холодной геометрией колоннад, в стерильной расчерченностью улиц.

С каждым новым шагом он сбивался с курса, начинал петлять по квадратичным кварталами гипподамовой сетки. Он терялся в этом спланированном поселении, в плоти по-живому рассеченной длинными незаживающими рубцами диагональных авеню. Бетонные башни сменялись древнегреческими храмами, римскими марсовыми полями и викторианскими особняками. На него глядели сотни глаз, глаз, налитых злостью и тоской. Этот взгляд становился тем более яростным и тяжёлым, чем сильнее он углублялся в центр. Он услышал зов. Бело-серая, расчерченная оконными линиями штаб-квартира Всемирного Банка, футуристическое, волнисто-танцующее здание Американского Института Мира, вычурное, усеянное переплетающейся лепниной Эйзенхауэр Билдинг. Всё это принадлежало ей, через их каменные рты она звала его.

∗ ∗ ∗

Солнце ещё не село, когда младший клерк Управления Объединённых Коммуникаций Округа Колумбии Мигель Кордосо, ожидавший свой автобус в Сильвер Спрингс, Мэрилэнд, получил звонок от бывшего коллеги. Усталость, конечно, брала своё, но предложение выпить в Джорджтауне, вместо того, чтобы провести остаток дня перед телевизором в компании бутылки Будвайзера, казалось слишком соблазнительным.

Спустя двадцать пять минут Мигель уже наслаждался причудливой смесью яблочного ликёра и шампанского за барной стойкой Джэй Паулс на 32-й. Он не видел коллегу по меньшей мере полгода, за которые тот стал более подтянутым, уверенным в себе, и безусловно более разговорчивым. По-видимому, отношения с Лаурой Лойд, которую сам Мигель встречал лишь пару раз в жизни, шли приятелю на пользу. Именно о Лауре и шёл разговор. Перекрикивая гомон посетителей и перемежая испанский с английским, его собеседник рассказывал о решении переехать в Феникс, о тяжести разрыва и желании всё исправить. А затем он предложил Мигелю навестить её, сославшись на необходимость свидетеля и адвоката в нелёгком деле примирения.

В более светлое время, когда алкоголь не так сильно будоражил тело и когда суета повторяющихся дней не изматывала до полной потери чувства реальности, Мигель Кордосо, скорее всего ясно увидел неестественность подобной просьбы. Обнаружил бы признаки таящейся опасности. Но в тот вечер искрящийся витринами и огнями ресторанов Джорджтаун развеивал любые мысли о страхе и конечности жизни. Эти бары, магазины, улицы и кварталы, собственно, и предназначались для того, чтобы не пускать за яблоневые двери злых духов уныния и сомнения.

- Мы по-прежнему в ссоре. Она не захочет сразу говорить со мной. Пожалуйста, начни разговор ты.

- Мы с Лаурой не были близкими друзьями...

- В этом и дело, сейчас важно присутствие кого-то нейтрального. Она очень воодушевилась, узнав, что придёшь именно ты, несказанно воодушевилась.

Это «несказанно», столь неуместное в гостиничной полутьме, пропитанной запахом искусственных цветов, вычищенного ковролина и специй, сильно резало ухо. Мигель повернулся к собеседнику, но встретил потерянный, совершенно отчаянный и обескураженный взгляд.

Комната Лауры находилась на втором этаже. Из под-двери сочился тёплый свет, по-видимому приглушённый розоватым абожюром. Напряжение, неловкость и практическая абсурдность ситуации заставили алкоголь выветриться. Когда Мигель открыл дверь, комната была пустой. Неловкий разговор откладывался. От сердца отлегло.

Затхлый, тягучий воздух душил маревом каких-то дешёвых благовоний. Они курились в углу на полке комода. Десятки тонких чёрных палочек, воткнутые в баночки и чашки, лежащие на керамических подставках в форме листьев. Начинала кружиться голова.

Периферийным зрением Мигель заметил, что входную дверь закрыли за его спиной. В голове мелькнула надежда на то, что какая-то глупая причуда. Заперто... Мигель постучал по дубовой обшивке; тяжёлое дерево поглотило звук и силу удара. Снова тишина. От неё противно запищало в ушах. Сверху послышалось какое-то копошение.

Когда Лаура Лойд спустилась в с верхнего этажа, подставив своё лицо и тело свету, нижней комнаты, Мигель тут же узнал её. Этому не помешала ни тошнота, ни пелена ужаса, яркими фиолетовыми вспышками прорвавшаяся из подсознания и практически ослепившая его, ни звон собственного крика, сначала разорвавшего его голову изнутри, а затем разметавшего тишину...

Существо, что крадучись спускалось с лестницы справа от него являлось занятным подобием человеческого образа. Скелет искажался в сюрреалистических изгибах и поворотах конечностей, чьи суставы выгибались назад. Кожа, казалось, вообще забыла о своей функции покрова и иссине-белым мешком обволакивала кости. Кровеносная сеть, явственно обозначенная толстыми тёмно-синими и чёрными жилами, очевидно, жила своей жизнью, пульсируя, извиваясь и переливаясь в такт какому-то удивительному ритму, пародирующему биение сердца. Но в лице, точнее в плоском, смазанном нагромождении, припаянном к вытянутой конусообразной голове, явно читались черты его знакомой.

Тварь смотрела на Мигеля в упор, нависая из тёмного пролёта над лестницей. Белок глаз сиял в безупречной чистоте цвета. Столь же безупречная радужка, золотистая, отливающая изумрудно-болотистым перламутром, пропускала редкие искорки блеска и сияния. Зрачки: расширенные, вертикальные линии, будто приоткрытые створки дверей, ведущих в темноту, завораживали и манили. Жажда, томление и предвкушение наслаждения, скрывались в черноте за створками. Та часть сознания Мигеля, что отвечала за разграничение добра и зла, своего и чужого, правильного и неправильного, капитулировала. Пришло осознание величия. Здесь и сейчас совершается священнодеятельный ритуал, в котором он – Мигель – играет главную роль. Существо медленно поползло вперёд, не отводя взгляда, который растекался и маслянисто-золотистым пятном плыл по разлитой в воздухе дымке.

Он так долго жил в тени опасности. На улицах Кэнки, на пограничных постах, расположенных по течению Гаутары, течению, что вело его на север к свету. Дни, пропитанные каждодневной боязнью. Сознание, засахаривающееся в тягучем сиропе страхов и сомнений в завтрашнем дне. Тьма за створчатыми зрачками обещала избавление... Оцепенение прошло внезапно, почти болезненно. Внутренний стержень Мигеля Кордосо, готовый переломиться пополам, внезапно распрямился. Пришёл страх. Страх перед явлением, само существование которого бросало вызов каждому мгновению, что Мигель созерцал мир под солнцем. Но этот страх не мог сломить ту подсознательную жажду борьбы и подсознательную уверенность – солнце непременно взойдёт, и он – Мигель Кордосо увидит этот рассвет.

Органы чувств, парализованные паникой вновь стали методично информировать хозяина об окружающем мире. Тварь подползла совсем близко, золотистые радужки яростно заметались по зрачку. Гипноз не сработал, и она готовилась к наступлению. Мигель пригнулся и, получив пространство для манёвра, с силой отпрыгнул от лестницы. Расстояние между ними увеличивалось. В чёрных створках зрачков побежали огненные искры, они разлились по радужке и ворвались в белоснежное полотно роговицы, растекаясь по нему багряными следами. «Грязный латинос!» – слова будто выжимались диафрагмой из брюшины. Мгновение тишины и невероятный кульбит. Противник рванулся вперёд отталкиваясь от перил лестницы, оставляя на лакированном дереве глубокие бороздья. Оскорбления, пусть и изувеченные, придали Мигелю сил. Он сумел увернуться от смертоносного броска, и кинулся к освещённой части комнаты. Тварь бросилась за ним, давясь желчью и слюной, раздирая кожаную блестящую обивку мебели когтями, цепляясь за неё выпирающими через мешок кожи костями.

Это должен был быть его бой. Должен был. Ему просто должно было повезти. Все последние десять лет жизни были борьбой, тихой, незаметной, совершенно никем не осознаваемой борьбой. Войной, в которой пленных не берут, в которой нет ни пощады ни милосердия, в которой ему везло так редко. Что в итоге? Позиция муниципального клерка, мелкого бюрократа... Символическая награда. Но он сохранил себя, не превратился в покорный, всё принимающий заискивающий субстрат в человеческом теле, он не дал этому городу, этой стране, да чёрт возьми, всем городами и странам мира, сломить себя, оторвать хоть малую толику его души. И теперь, когда маски спали, когда чёрное и белое предстали в своём неприкрытом манихейском величии, он хотел сражаться. Ему должно было наконец повезти.

Напольная лампа, высокая, белая, с мощной толстой основой. Она весила не меньше тридцати фунтов, но адреналин, отчаяние и ярость позволили сотруднику департамента дорожных работ ловко схватить её и выставить перед собой на подобии дротика. Белое нагромождение костей и конечностей рванулось вперёд, но, увидев свою жертву в боевой стойке, ослабило напор. Она остановилась, буравя его глазами, закрытыми бесчисленными нитями белых волос.

Сейчас руки работали быстрее мозга, напряглись, пружинно-упруго скрутились и лампа, описав дугу над головой обрушилась на врага. Тварь взвыла, горловым шипящим воем, подобным тому, что издают паровые механизмы. Лампа накаливания под разлетевшимся абажуром лопнула с оглушительным треском. Брызнули осколки. В припадке паники, удивления и ярости, серо-синие конечности завертелись в завораживающем вихре. Мигель понял, что это его шанс, он отбросил искорёженную лампу, совершил прыжок вперёд и вновь оказался в своей прежней позиции – у двери. Чутьё подсказывало ему – выход есть. Он всегда находил выход. Как бы тяжело ему не приходилось – он всегда выкарабкивался. Преодолевая несколько футов до потенциального спасения, он вглядывался в полумрак, стараясь следить за противником и за обстановкой. Вот оно! – периферийным зрением он заметил, что латунная выгнутая ручка двери поворачивается!

До победы оставался последний рывок. Белый демон, кажется, тоже увидел колыхания ручки и, оправившись от первой атаки, готовился к возмездию. Он выпрямился на своих вывернутых суставами внутрь ногах, волосы на его голове поднялись дыбом на подобии пылающего факела, глаза засветились золотым, а кожа напоминала фарфор, сквозь который проходили лучи странного тусклого сияния. Нервное напряжение электрическим током проходило по её острым вывернутым предплечьям и, разрядами концентрировалось на кончиках длинных когтистых пальцев.

Мигель принял этот вызов, и судьба вновь встала на его сторону. Сейчас, когда разум и чувства обострились до предела, он видел то, что упустил в начале битвы. У стены стояла подставка для тростей. Эбонитовое дерево, серебреная гравировка на углах полок – очередной символ столичной роскоши. Тяжёлые с латунным набалдашником, они были выплавлены из цельного куска легированной стали. Эстетический трибьют викторианской индустриализации – эпохе, которая вдохновляла аристократов Джорджтауна ещё в те дни, когда люди вроде Мигеля Кордоса не могли ступить за порог этих домов.

Сталь сохранила холод даже в удушливой жаре этой комнаты. Следующий удар вскрыл врагу плечо. Выиграв время, он, не отводя взгляда от противника, на ощупь попятился назад к двери, которая, как он полагал, уже должна быть открыта.

∗ ∗ ∗

Сознание опередило чувства. Глаза, услужливо отрапортовали мозгу о том, что правая голень переломана, что, судя по тому как кровь залила штанину, травма фатальна. Затем боль всё же пришла. Громом, перехваченным дыханием, непониманием. Кто-то ударил его по ногам, сзади, раздробил голени. Из всего нестерпимого невообразимого страдания, принесённого этим ударом, Мигель осознал лишь обиду – его ударили сзади, подрезали поджилки. Эта страна постоянно делала это с ним... Он терял равновесие, хотя всё ещё готов был драться. Пусть теперь противников двое. Это его бой. Ему должно повезти. Выход всегда есть. Следующий удар пришёлся в затылок.

Мигель очнулся в темноте. Перебитая нога не болела, боли вообще не было. Разум, отсалютовал последним рапортом. Он – Мигель Кордосо, младший служащий департамента дорожных работ, по-прежнему находился на втором этажа дома на пересечении 29-й и R, район Дждорджтаун, национальная столица Вашингтон, Округ Колумбия, США. У него болевой шок, поэтому почти все чувства отказали, тело сковано параличом. Сохранились лишь ощущения смутных прикосновений – тварь пожирала его грудную клетку, копошась в ней белоснежно-фарфоровыми пальцами. Выбивший его из сознания удар по-видимому, повредил соответствующие участки мозга и лишил его зрения. Завершив этот отчёт, его разум подал рапорт об отставке, отказавшись работать в подобных условиях.

Последние свои мгновения Мигель Кордосо провёл, наслаждаясь полным спокойствием, будто бросая последний вызов. Всё что произошло с ним в последние полчаса перечёркивало мелкие и глупые доводы рассудка и опыта, приобретённого за последние 28 лет жизни. Если уж в мире существует абсолютное отчаяние, то есть и абсолютная надежда. Не такой ли надеждой он жил всё это время, не она ли дала ему возможность не сойти с ума после смерти матери, тогда, в столь далёком 97-м... «Мама, скоро всё закончится...» Госслужащий Мигель Сантос Кордосо безмолвно попрощался с последним светом, лучинкой искрящейся в его сознании, и испустил дух. Где-то там, на пограничном посту между абсолютным небытием и предначальным светом, сотрудники небесной бюрократии улыбчиво поприветствовали своего земного коллегу.

∗ ∗ ∗

Рафаэль впервые понял, что потерял своё право называться человеком. Он и раньше приносил в жертву людей своей расы, своих братьев и сестёр, чтобы утолять ненасытный голод этого существа. Он хотел закончить с этим, давал себе слово, но всегда возвращался. Вот и сегодня, почти дойдя до вожделенной границы, до быстро текущего Потомака, чьи воды дали бы ему свободу, он развернулся и пошёл прочь, вновь надевая багряную мантию жреца.

Никогда раньше он не помогал ей при совершении жертвоприношения и, самое главное, никогда не присутствовал при трапезе. От него лишь требовалось захлопнуть стальную обитую дубом дверь и убрать тела. Для него оставалась загадкой её истинная форма, как и оставалось загадкой, то, почему он – не профессиональный убийца, не маньяк и не гений преступного мира, по-прежнему оставался вне подозрений бдительного ока мириадов сотрудников безопасности, приставленных властной рукой охранять столицу. Сегодня, когда он сам пролил кровь, перебив своему товарищу ноги и пробив ему голову, он получил правду в качестве награды.

В покрывале кожи и волос, ещё более белоснежном, чем те, что были даны ей в человеческом облике, Лаура методично рушила, сминала плоть его товарища. Алые брызги падали на тело, и капли, вместо того, чтобы линиями стечь вниз, бежали, образовывая причудливый орнамент. Рафаэль стоял на коленях, опустив своё оружие – чугунную каминную кочергу. Он мог коснуться её руками. Кровь зубилом буравила виски изнутри и мерным ударами шла из носа. Он почти не мог дышать.

«Кто ты?»

На него уставилась плоская морда, с раздвоенным верхом, расходящимся двумя похожими на рога наростами. Центр головы почти полностью занимал пульсирующий синими кровяными жилками глаз. Рот, нос, да и любые другие проявление человеческой физиогномики отсутствовали. Где-то в груди заклокотало. «Я – отзвуки Канаана, я зависть и ревность сынов маовитянских». Рафаэль не осознал смысла этих слов. Существо прочло замешательство в его взгляде. Гортанное клокотание прекратилось, и оно протянуло ему свою руку. Рафаэль послушно дотронулся до пальцев, и в ту же секунду, она с силой рванула его к себе. Он упал с колен, вытянулся на полу. Нечеловеческий глаз навис прямо над ним.

Почти во всех языках мира понятие «речь» и анатомический орган речи обозначаются одним и тем же словом – «языком». Она обратилась к нему тем единственным способом, который он сейчас мог понять. Подбородок, почти полностью деформированный нижним веком глаза, вдруг вытянулся и сквозь голубоватую массу плоти в нем прорезалась щель, она росла, расширялась, а её края твердели, наливались синей кровью, становились её губами, которые он так хорошо знал. Существо прильнуло новообразованным ртом к его губам и он обнял аморфный отросток, представлявший собой шею и затылок, прижимаясь сильнее, как только мог. Всё как в минуты их радости, в мгновения, когда ужас и боль не имели над ними власти. Их языки сомкнулись в поцелуе, и тогда, он стал понимать её язык, её речь.

Он увидел звёзды, столько звёзд, сколько ни один человек не видел за жизнь. За тканью звёздного света, он увидел ещё более таинственный пласт бытия. Всё, что представало его взору, превращалось в живой, пульсирующий организм, соединённый светящимися красными нитями капилляров, артерий и вен. Его швырнуло к одному из сплетений этой живой материи – к их миру, к треклятому столичному округу.

Над всей бесконечной чёрной гранью вселенной, над водами которой в своё время нёсся дух творения, восседали местные божества. Великие в своей силе и могуществе. Тёмные, непреклонные. Левиафаны, исполины, плод древнего союза ангелов и дочерей человеческих. От первых они взяли власть над жизнью и смертью, право вершить судьбы, право менять ткань материального, от вторых свои физические оболочки. Их троны были украшены разноцветными флагами, и с них они прорекали пророчества и писали законы. Они пели гимны себе, гимны, написанные на разных языках, но восхвалявшие одни и те же ценности – храбрость, силу, жестокость, непреклонность. Его бесплотные ноги будто бы подкосились, чтобы упасть перед ними на колени, но его новое зрение показало ему, что перед этими левиафанами уже стоят на коленях миллионы, и они берут эти миллионы.

«Это боги крови» – прозвучал в его сознании голос Лауры, всё ещё обнимавшей его шею. Истинные правители этого мира. Раньше богов было много, разных... с слоновьими головами, с молниями и грозовым взглядом, был б-г, со скрытым взором, знавший голос тонкой тишины, были боги вне категорий и систем, и даже Тот, Единый в Своей неделимой Природе, но все они проиграли им – истинным богам. Они – это владыки мира живых и мира мёртвых, те, кому дано решать, судьбы. Их выбрали истинными богами в тот момент, когда в палеолитической пустыне они предложили людям идеи границ. Поэтому в один прекрасный день человек по имени Каин решил плюнуть на все эти неделимые пространства и пойти чертить линии водораздела между собой и Авелем, между охотниками и собирателями, между оседлыми и кочевыми, между двумя сторонами земли. А потом боги крови стали просить жертв.

Каин не ограничился теорией и размозжил своему брату голову камнем, после чего начал строить окружённые стеной города. Укреплённый город – люди, что породили всех этих левиафанов именовали окружённый стеной город полисом. Человеческая коммуникация примитивна, но в своей примитивности она способна интуитивно найти тайную связь в словах. Полис, политика – суть то, что ограничено стенами, то, что стоит на страже между границами. И также как Каин и его граница, прочерченная палкой на первобытной земле требовала крови брата, так и все последующие границы требовали крови. Вот что люди усвоили от древних божеств, заключив с ними союз. Тогда дочери человеческие стали грешить с сынами божьими как сказано в той еврейской книге, и тогда родились истинные боги. Левиафаны, порождения Границы, которые дают силу в обмен на кровь.

С невероятной силой, Рафаэль смог уловить в окружаем его сочленении звёзд и вен, своё собственное Имя и своё Я, а с ним и право говорить.

«Но причём тут мы с тобой?»

При том, что мы с тобой живём в храмовом городе этих истинных богов. В новом Уре и Уруке. Их храмы здесь, в каждом посольстве, в каждом консульстве, в здании Всемирного Банка. Здесь их жрецы отправляют свой кровавый культ. Миллионы идут на смерть из-за росчерков пера, разговора, тайного согласия, принятого на этой земле. Подумай, сколько здесь священнослужителей кровавого культа, какова их власть, сила их слов, каков поток крови, вызванный этим словами. И над всеми левиинфанами высится Великий Левиифан, тот, кому ты служишь – твоё государство. Самое сильное и великое государство в мире.

Я не понима...

У каждого места есть своя душа. Там, где двое соприкасаются в поцелуе рождается третий – дух, эмоция, сила их любви... Голос умолк. В эту секунду он понял, что весь предыдущий разговор – лишь прелюдия, для того мгновения, когда его собственные карие глаза станут быстро вымываться золотистой радужкой и он увидит бездну.

Перед ним открылся пир в аду, на священной земле национальной столицы, пригласившей всех кровавых богов мира. Левиафаны под разными знамёнами и флагами, и их жрецы рвали на части миллионы человеческих тел, топтали их, упивались предсмертными стонами младенцев и криками их матерей. Кровь, первозданная кровь, впитавшая всю неимоверность человеческого страдания, сочилась из мировых ран, чьи контуры повторяли границы государств – храмовых владений истинных божеств. И они пили эту кровь. Пили, чтобы затем в пьяном, разомлевшем дурамне встретиться на земле его города, там где их жрецы аккуратно и скрупулёзно копошились с бумагой, ручками и мониторами, ревностно готовя новое кровавое подношение для своих владык.

Они смеялись! Все эти божества смеялись. Смеялись громко с улыбками садистов. Смеялись, кокетливо прикрываясь полотнищами своих флагов. Издевались над этическими ухищрениями жрецов, так старательно доказывающих, что смерть детей и стариков необходима для рождения нового справедливого мира, смеялись гомерически и истерично, упиваясь бессмысленным насилием. И везде – сколько хватало его нового взгляда он видел дымку красного тумана. Дымку, так похожую на удушливое плотное марево дешёвых благовоний, которые он зажигал во время жертвоприношений ей.

Она была на пиру. Вдалеке, в углу этого вселенского зала... камердинер в облике светлокожей светловолосой богини. Лаура Лойд, воплощение столичного округа, дух этого города, столь же жестокий и кровожадный, но бессильный. В её храмовом домене не кипела война, да и страдали лишь самые слабые. Её уделом было прислуживать, смотреть на истинную славу сокрытой крови.

Мелкий божок, завистливое мелочное создание, которое, вдохновилось адской оргией хозяев и требовало человеческих жертв. Требовало их от него! «Ненавижу» – слово уже зародилось в сердце, когда ненависть затопила всё его существо. Потом он прочувствовал её ненависть и гнев, а затем пришла кровь. Новая порция удовольствий для странных надмирных тварей. Её проливали тут, в эти секунды. Кровь сотен и тысяч, которых уже вели на заклание работники столичной власти, священнослужители Великого Лефиафана. Они затопили алым и его и её сердца. Их ненависть и их грех исчезли, растворились, стали крохотной крупицей в безбрежном потоке страдания и несправедливой боли.

∗ ∗ ∗

Она стояла в середине комнаты, медленно возвращая себе человеческие черты. Он уже не видел грани между божественным, демоническим и человеческим. Единственной истиной оставались лишь чувства. Повинуясь им, он продолжал стоять на коленях, обняв её ноги. Ледяная белёсая плоть обжигала руки. Кости бёдер, ещё только принимающие привычную форму, упирались ему в висок. Но он знал, что это она, и знал, что она – единственное, что имеет значение. Он прижимался к холодной синеве её кожи, к её лону, целовал кости, что чувствовались под ним. Весь этот путь имел смысл... каждая пролитая слеза, каждая, проведённая без сна ночь. Он мог обнять её. Здесь и сейчас. Он всё стоял на коленях и целовал её бёдра, раз за разом понимая, что эта плоть из плоти демона становится плотью человека, и, вопреки совершенно бесполезному здесь рассудку, он верил, что это превращение и есть результат его поцелуев, его жертвы, его любви.

После семи часов непрерывной работы, Рафаэль смог замести все следы преступления. Он доехал до окрестностей Спрингфилда и там скинул останки Мигеля Кордосо в старый угольный карьер. Он вполне мог выбросить это тело на 1600 Пенсильвания Авеню, и остаться вне подозрений. Священнослужитель этого города, и его божества, Public Servant. Кто знает, как работает местная метафизика, но ни при каких обстоятельства полисмены из DCPD или их коллеги из столь знакомой ему мэрии, никогда не заподозрят Рэфаэля Керцерано. И тем не менее, он отнёсся к своему долгу с истовым рвением. В конце концов, вера всегда живёт в сердце, а не в уме.

Часы показывали восемь утра, когда его тёмно-серая мазда вырулила на федеральное шоссе I-395. Ему предстоял столь привычный путь на Северо-Восток. Там восходящее солнце уже приветствовало просыпающуюся и натягивающую пиджаки и военную униформу столицу. Там, на Северо-Востоке билось Сердце Света, его сердце, её сердце...

Pineapple Jazz


Никто ещё не голосовал

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать