Житомирский инцидент

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Pero.png
Эта история была написана участником Мракопедии Ddnvd. Пожалуйста, не забудьте указать источник при использовании.
TrashBin.png
История предложена к удалению. Решение по этому вопросу принимается здесь. Не снимайте плашку до подведения итогов.

Вечер. Загадочные окна университета.

— Сыра мне, сыра! — закричал старенький профессор кафедры естественных наук ЖГОУИНИИ "Альфонс" по имени Иван Яковлевич Моисей. Он вел лекцию у юных спортсменов и девушек лет от 18 до 20, как вдруг ему очень захотелось простого, российского сыра. Студенты, конечно, изрядно удивились, однако троица друзей, Маша, Лолита и Петр, поднесли мужичку преклонного возраста сырную тарелочку с вином, которая перед этим уже стояла подготовленной в университетском холодильнике. Иван Яковлевич с большим аппетитом взял у молодой пышногрудой студентки плавленый сырок и закусил его творожным сырком, так удачно лежавшим подле. Он поднялся с кресла и очи его озарили полупустую аудиторию. Затем он обратился к своим спасителям.

— Так держать, Захарова, Ульянова и Вологодин. Вам троим пятерки, а остальным в аудитории — два! И на пересдачу. Прозвенел звонок. Студенты, которых было около тридцати, только что сидевшие за старыми, полупрогнившими столами из древесины каучука, в своей шутливой манере начали неспешно покидать аудиторию. Тем не менее, преподаватель попросил Петра Вологодина задержаться.

— Что вы хотели, Иван Яковлевич? — заинтересованно и вполоборота мяукнул Иван. — Чай, кофе, шоколадное мороженое?

— Ну что ты, Ванька, не сегодня, шалун ты мой. Присядь! Тот присел на каучуковую табуретку, стоявшую слева от него. Табуретка была хорошая, плотная, было видно, что каучук высокого качества.

— Иван, ты один из моих лучших студентов. Ты только девочкам об этом не говори, а то они от зависти себе все косички повырывают, так с лысыми бошками и останутся.


— Хорошо, Иван Яковлевич, я — в могиле.

— Ну и отлично. Моисей неспешно подошел к окнам аудитории, потянул за небольшой узел, отвечающий за закрытие жалюзи и, немного погодя, закрыл жалюзи. С большим усилием. После чего, держа за спиной свои немытые руки, вернулся к своему подопечному.

— Слышал я, что медсестра ваша, Ольга Ивановна, проводила у мальчишек плановый внеурочный медосмотр, в ходе которого выяснилось, что у тебя из всей вашей группы самая лучшая, кхм… извиняюсь… анализы половых органов, по научному выражаясь. Ольга Ивановна женщина была бойкая, однако и Петру, и Ивану она немного солгала. Не сказать, что анализы Петра были идеальны, просто они лучше адаптировались под нужды окружающей среды: свет, воду, минералы, но самое главное — при необходимых условиях могли расти без яйцеклетки.

— Молодежь это называет сперма. Спер-ма, на конце буква "А". Вам не стоит этого стесняться, это у вас в Союзе не было принято освещать интимные темы. А сейчас — гласность, так что нечего стыдиться. И да, до меня уже донесли, что сперма у меня — дикая вишня. Тренд сезона. Полный отпад. Старичок резко развернулся и дал сладкую пощечину студентику.

— А ну прекрати так говорить о Советском Союзе! Я там жил, я там здравствовал, я гражданин этой страны, я ею дорожу. Помнишь, как у Маяковского: "Я достаю из широких штанин"… Однако же, ты здесь не за этим. Я давно вынашивал в своей седой голове маленький эксперементик, который должен перевернуть современную науку. Петр, ты мне поможешь, ты мне поможешь… Петруша внезапно начал задыхаться.

— Кхе-кхе, Иван Яковлевич, почему ваша пощечина так пахнет хлороформом? Глаза Петра прохудились, руки опустились, а злобный профессор надул свои прыщавые щеки и почесал затылок. И вот, спустя мгновение, студент уснул крепким сном. Профессор Моисей закрыл на два замка вход в аудиторию. Поверх жалюзи на окнах он прицепил плотные шторы из габардина. Габардин пах ананасами и крысиными трупами, что говорит о том, что профессор любил есть на ужин не только ананасы. Прошло несколько часов. Иван Яковлевич дождался полной темноты и закрытия университета. Петр все еще валялся на стуле в крепком сне, вызванном действием химикатов. Профессор смотрел на него не как на жертву. Он и не был жертвой, потому что все с ним будет хорошо в дальнейшем. Профессор Моисей аккуратно открыл шкаф и достал оттуда тридцать стерильных пробирок, которые прежде были использованы в экспериментах с этиловым спиртом по праздникам. Каждую он повторно протер, продул и пронумеровал спиртовым маркером для пущей стерильности. Затем он закрепил пробирки в мужском мастурбаторе по кругу и натянул на половой член Петра, предварительно вытащенный из его спящих штанов. Отрывистыми движениями душевнобольной доярки Иван Яковлевич начал с предельной аккуратностью собирать в каждую из пробирок сперматозоидов, летевших, как из охолощенного пулемета, из Петра. Когда же это нескорое дело было закончено и каждая из тридцати пробирок была наполнена парною жижей до краев, профессор поставил пробирки обратно в шкаф, а изрядно замученного Петра вытащил на улицу, где посадил его в релаксационную позу кучера у ступеней университета.

Прошло пять лет. Петр Вологодин помер от туберкулеза вскоре после отчисления из университета за мелкое хулиганство. Маша с Лолитой выпустились и работают по специальности. Первая стала врачом-гинекологом высшей степени мастерства, работает в частной клинике для психически неустойчивых женщин — ЖЧКДПНЖ "Ласточка". Лолита Ульянова, в свою очередь, — председатель Житомирской Городской Думы. Работает по вопросам, связанным с наукой и медициной в области. Что же до старичка Моисея… Иван Яковлевич стал лауреатом Нобелевской премии за удивительное открытие. Об этом трещат все газеты, только послушайте: "Пенсионеру из Житомира удалось получить искусственных детей без вмешательства женщины" — именно так гласит заголовок "Комсомольской" уже вторую неделю. Дело немудрое, в статье говорится о том, что ранее неизвестный престарелый сотрудник житомирского государственного образовательного учреждения и научного исследовательского института "Альфонс", сам Иван Яковлевич, вырастил за два года тридцать искусственных детей, и назвал каждого буквами русского алфавита (кроме, конечно, букв "Ъ", "Ь" и "Ы", так как с такими именами детям было бы трудно). Сейчас детям по три года, но они уже проявляют невероятную организованность, дисциплину и высокую обучаемость. Они совсем не плачут, не завидуют друг другу, ничего не просят и прекрасно разговаривают. Пятнадцать крепких, голубоглазых мальчиков и пятнадцать красивых и не менее голубоглазых девочек имеют одинаковый рост, телосложение и манеру общаться с окружающим миром. На данный момент ученые еще проводят над ними опыты и не готовы отдавать их в настоящую семью, так как не уверены до конца, что же с ними произойдет.

Прошло еще четыре утомительных года. Дети выстроились в шеренгу на стадионе одной из городских клиник. Рядом — сборище ученых, телеоператоров, военных, различных специалистов. Натянуты какие-то тенты. Ведутся какие-то интервью и замеры. Какая-то женщина в халате аптекаря обращается к толпе через микрофон, подсоединенный к переносным динамикам:

— Дети наши значительно подросли. Мальчики уже сдают спортивные нормативы наравне со взрослыми бойцами Росгвардии. У девочек появились вторичные половые признаки и тяга к рукоделию, вот они, взгляните... Мария Захарова смотрела на все это из окна "Ласточки" и курила крепкие женские папиросы "Сильвер Хэрлот". От них за три версты несло ароматом слегка увлажненной после естественной сушки черной смородины с примесью техасских и колумбийских первосортных табаков, собранных девственными ручками негритянок и хранившихся в течение полугода в кленовом хьюмидоре при температуре не выше пяти градусов Цельсия. Мария сделала крайнюю затяжку и выбросила картонный цилиндрик в помойное ведро, стоявшее у нее под столом. Она наблюдала из окна своего кабинета в частной клинике за тридцатью детьми, которые были выращены в идеальных лабораторных условиях ее бывшим преподавателем. В течение последних лет эти дети находились под тщательным присмотром и воспитанием ученых Житомирского ГОУИНИИ "Альфонс" и теперь готовы к реальной жизни в обществе. Или же нет? Об этом думала Мария, доставая из пачки еще одну папиросочку и неспешно открывая окно на проветривание. Дело в том, что ей, как старшему научному сотруднику, было поручено стать классным руководителем так называемого "экспериментального класса". Учеными было решено отправить детей в самую обычную российскую школу — ЖСОШ №29.

Прошло еще пару месяцев. Выпали первые листья у деревьев. Наступил праздник детворы — Первое сентября. В школах звенят первые звонки, дети поют песни про учебу, исполняют акробатические номера сотрудники школ: завучи, учителя, некоторые директора. В актовом зале ЖСОШ №29 кучковались дети, по левую сторону зала — бойкие, но задолбанные жизнью одиннадцатиклассники, которые вот-вот готовы вырваться во взрослую жизнь и покинуть родительское гнездо, по правую же сторону зала — только вступившие в гумно знаний первоклассники, которым предстоит лишь начать свою учебную карьеру. Среди шумных и непоседливых первоклассников из первого "А", "Б" и "В" гордо и смирно стоит лишь первый "Э" — экспериментальный класс, состоящий лишь из искусственных детей. Стоят они, будто аршин проглотили: у каждого мальчика — белая, самостоятельно выглаженная и постиранная самим мальчиком рубашка, черные, как норильская ночь, мужские брюки и, нос-в-нос, идеально отполированные туфли. Девочки — в бантах и платьях с кружевными фартуками, вышитыми ими самостоятельно из собственноручно собранного шелка гусениц, выращенных на их лично построенной для этих целей гусеничной пасеке из древесины каучука. Никогда такого уровня воспитанности и предшкольной подготовки первоклассников не видел вживую ни один директор и ни одна директриса до этого дня. И более не увидят. А пока идут поздравления и всевозможные формальности в честь праздника на сцене актового зала, Захарова нервно покуривала в углу, в стороне от остальных, свой любимый и в то же время ненавидимый "Сильвер Хэрлот". "Что будет со мной?" — думала она, отряхивая пепел на откидную спинку стула, стоявшего одиноко рядом с ней, пока в центре зала оглушительно громко и противно верещали дети и состав преподавателей.

— Маша, ты не волнуйся так. Все будет хорошо, я уверена. — К ней подошла ее старая университетская подруга, Ульянова Лолита, которую, как председателя, пригласили на празднование Дня Знаний в 29-ую школу. — Я уверена, что с такими детьми работать легко, они же сами себя всему научат. Ты только поглядывай за ними тихонько, да и все.

— Лоль, ты представить себе не можешь, как я взволнована! На меня повесили такую подкову, такую подкову… ответственности. Какой из меня педагог? Я же врач, я гинеколог, я должна работать с влагалищем, а не с тем, что из него вылезает. — Мария глубоко затянулась, сложила свои неаккуратно крашеные губы в трубочку и выдохнула из них два красивых дымовых колечка: одно побольше и одно поменьше. — Не по мне эта работа, не по мне...

— Да успокойся ты. Не вылезали эти дети из влагалищ. Слыхала, что в новостях-то писали? Они прямиком из пробирок повылезали, оттого особого ухода за ними и не надо. Они же то, о чем мечтает любой преподаватель, не дети — золото. Теперь иди и отведи своих подопечных в их учебный кабинет, праздник-то закончился. В натуре: ор и вопли прекратились в актовом зале, после чего по очереди классы начали расходиться по своим кабинетам в целях проведения классного часа и дальнейшего знакомства будущих одноклассников друг с другом. Вот и шеренга из детей одного роста, ровно 18 дециметров каждый, выстроившихся по алфавиту, стеклянными глазами смотрела на Марию Захаровну и ожидала того, что их проведут. Мария Захаровна на несколько секунд застыла то ли от ужаса, то ли от чувства спокойствия. Она сама ничего не понимала. Однако же, провела детей в кабинет номер один, находившийся в подвале. Каждый мальчик вел девочку за руку, а шли они все маршевой походкой, ровно 100 шагов в минуту, и все за Марией, которой было все еще жутковато осознавать, что дети-то — ненастоящие. Точнее сказать, лишь наполовину. Есть ли у них сознание? Что у них в голове — пристрастие исполнять все приказы старших или же какое-то внутреннее стремление к совершенству? Никто не знал и не мог знать. Не знала и Мария. В классе дети сидели тихо и не отводили взгляда от учительницы. Они сидели с прямыми спинами и сложенными на парту руками. Их рты были расслаблены, но закрыты, а глаза — не моргали. Гробовая тишина. Мария не знала, что говорить. Она чувствовала физически, как клетки ее врачебного мозга медленно умирают, когда она смотрит на стеклянные взгляды идеальных детей. Ее сердцебиение учащалось. По идее, ей нужно было провести классный час и познакомить учеников с собой, друг с другом и с тем, как они проведут ближайшие одиннадцать лет. Но у Марии было стойкое ощущение, что ученики знали больше, чем она сама.

— Все свободны! — беспокойно то ли выкрикнула, то ли крякнула Мария и тут же закрыла рот запотевшей ладонью. Отвернулась. Дети синхронно встали из-за парт и по очереди пошли к выходу, по дороге оставляя по красному тюльпану Марие на преподавательский стол, в честь праздника. Когда все дети вышли, Мария мельком выглянула из-за кабинета: дети маршем шли по пустому коридору совершенно без эмоций. Мария выдохнула и вернулась к своему столу. На нем лежали красивые красные тюльпаны, тридцать штук. Она поставила их в заранее подготовленное желтое ведро из-под майонеза, наполненное наполовину водой, выключила свет в кабинете, оделась и пошла домой.

Вечерело. На улице было прохладно — осень же наступила. Мария стояла на автобусной остановке, сделанной из сплава алюминия и олова на Урюпинском Металлостроительном заводе. Рядом стояли еще люди: неприятная пенсионерка в старомодной косынке из льна, обиженный жизнью мужчина лет тридцати, влюбленная парочка — патлатый, нерасчесанный парень с худощавым телосложением и приятная внешностью коротковолосая девушка с формой носа, напоминающей чем-то нос тапира. Красивого тапира. Все они ждали автобуса. А у Марии в голове все крутились эти красные тюльпаны. "Тюльпаны. Тридцать красных тюльпанов, тридцать идеальных детей. Не дети — золото. Не золото — тюльпаны…" — думала про себя Мария и все глубже в себя погружалась. Ночью того же дня спалось Марии плохо. Ее преследовал странный кошмар, будто она — старушка лет восьмидесяти, которой ее родственники дарят тюльпаны на юбилей, от которых она тут же сходит с ума и убивает всех гостей, которые выглядят абсолютно одинаково, желтыми ведрами из-под майонеза. Мария несколько раз за ночь просыпалась в холодном поту и каждый раз — один и тот же сон, и по какой-то причине он ее ужасал до глубины тела. Спастись ей удалось конской дозой валерьянки — она спокойно проспала по крайней мере четыре часа.

Проснулась Мария после полудня. Устало подошла к зеркалу. У нее было ужасно помятое лицо, все тело сильно болело и было покрыто красными полосами от одежды. "Отлежала" — подумала она. Сходила в душ, в туалет, побрила ноги, позавтракала (точнее сказать, уже пообедала), краситься не решилась. Семенящими шажками подошла к окну. За окном была грустная, серая, тоскливая осень. Где сейчас все эти дети? Куда они вчера пошли? Они живут у ученых? Может быть. Мария уже не так сильно беспокоилась за себя и за детей. Вчерашний разговор с Лолитой ее слегка успокоил. Возможно, сама она действительно слишком беспокоилась по поводу своего нового бремени. Было воскресенье, и та решила сходить в кофейню перед завтрашним трудным рабочим днем.

И вот, приходит наконец-то в школу. Сегодня Мария даже забыла помыть свои бритые ноги, потому что очень торопилась. Тем не менее, вот они: дети. Уже сидят за партами. Сидят они все одинаково, и снова глазеют — на нее.

— Итак, дети… — а что "итак"-то? Чему их учить в первый учебный день? Дети синхронно ответили с одинаковой, мертвецкой интонацией: "Здравствуйте, Мария Ивановна". Все они все так же были в идеально выглаженной школьной форме, что несколько вводило в заблуждение. Марии ничего другого в голову не пришло, как просто выдать им учебники и их рабочие тетради, не так важно какие, ведь как только она развернулась записывать число на доске, дети тут же синхронно зашуршали своими принадлежностями и с невероятной скоростью начали выполнять все задания, что были в рабочих тетрадях и были прописаны в учебниках. Через две минуты дети снова сели в свою стандартную позу — все было готово. Вообще все. Мария медленно подошла к одному из учеников и дрожащей рукой взяла его рабочую тетрадь по чистописанию. Полистав ее, она обнаружила, что все задания, рассчитанные на весь учебный год, полностью решены, все прописи — заполнены, а поля для заданий со свободным ответом заполнены идеальным печатным текстом, написанным от руки. Она этого сразу не поняла, но это была курсивная версия "Times New Roman". Затем она взяла тетрадь по арифметике, по окружающему миру — аналогичная ситуация, детям обо всем известно, этот мир им абсолютно понятен. Мария была уверена, что если дать детям учебники одиннадцатеклассников, то все задания из них будут решены за секунды. Она снова посмотрела на класс. Дети пристально глядели на нее, в какую бы часть класса она не отходила. Ей казалось, что если она выйдет сейчас из класса и встанет в коридоре за стеной, то дети продолжат смотреть точно в то место, где она находится. Дети не выглядели страшно, они выглядели так, как их хотели бы видеть учителя. К директору постучали.

— Да-да?

— Василий Петрович, это я, Захарова. Сердечно вас прошу: передайте этих детей кому-нибудь другому. Они меня с ума когда-нибудь сведут.

— Что же, перестали слушаться? Кричат?

— Да нет же! Это не люди. Это… я не понимаю что...

— Ну что же вы, Марья Ивановна! Кто же это, если не люди — тюльпаны что ли?

Шли годы. Дети росли, но не прекращали носить школьную форму, ходить строем и сидеть, сложа руки на парте, с прямою спиной. Учителя биологии, физики, химии, алгебры были хоть и шокированы сначала, однако же затем понимали, что это их лучший опыт. Дети всегда исправно выполняли все домашние задания, моментально сдавали самостоятельные, проверочные, контрольные работы. Какой бы вопрос не задал учитель — весь класс синхронно вытягивал руки. И кого не спроси в этом классе — все знали полный ответ. Их было невозможно как-то подколоть, было за гранью реальности к чему-то придраться, они все были способны на все в плане учебы. О том же говорил и седой учитель физкультуры: дети сдавали все нормативы до тех пор, пока их не остановишь. В задрипанном эмалью спортивном зале висели тридцать турников, и на каждом — ученик, подтягивающийся секунда-в-секунду со своим соседом. В течение двух уроков каждый подтянулся примерно пять тысяч раз подряд, и мог бы подтянуться еще больше, если бы не ограниченное время занятий. В ходе школьных и районных состязаний дети всегда показывали себя на ура. Про этих детей говорили на ТВ, их ученых-воспитателей приглашали на престижные научные конференции, где те выступали и всегда получали высшие награды.

Вот уже и первое сентября, а тридцатка идеальных детей повзрослела. Внешне. Они стояли смирно, важно, красиво. Любо-дорого глядеть. Их уже значительно постаревшая, морщинистая классная руководительница, Захарова Мария, все так же курила "Сильвер Хэрлот", изредка быстро покашливая. Фанфары в этот день играли будто бы потише. Было шумно, но что-то заглушало этот шум в голове Марии. Через пару часов после окончания мероприятий, когда все разошлись и за окном уже плыли сумерки, Мария лежала на кушетке в своем пропахшем смородиной кабинете в "Ласточке" и громко рыдала в подушку. В дверь постучали. Мария вытерла слезы и, провернув ручку двери, открыла ее. Она была готова увидеть там кого угодно, но не увидела никого. Посмотрев вниз, она увидела у себя перед порогом красивую красную флешку. Она взяла ее в руки, повертела. Хорошая флешка. Мария закрыла дверь, подошла к своему ноутбука и воткнула туда находку. На диске был только один видеофайл, название которого состояло из кракозябр. Мария его открыла.

На видео был изображен ее университет изнутри около шестнадцати лет назад, судя по ремонту, когда она еще там училась на втором или третьем курсе. Оператор в течение нескольких минут трясущимися руками показывал стены университета, двери, заходил в пустые аудитории и показывал их. Затем оператор долго спускался по университетским лестницам, а затем вышел в университетский двор, где продемонстрировал вывеску над главным входом: "ЖГОУИНИИ АЛЬФОНС", после чего спешно вернулся обратно в здание и начал подниматься на третий этаж. По какой-то причине в университете в день записи не было ни одного человека, по крайней мере такого, который был бы заснят на видео. Оператор открывает медным ключом аудиторию, в которой в то время вел занятия Иван Яковлевич Моисей, бывший преподаватель Марии по естественным наукам. Самого же его в аудитории не оказывается, как и каких-то других людей. Оператор неспешно проходит мимо холодильника, доски и подходит к шкафу. Он достает другой ключ и открывает шкаф. На верхней полке стоят полуразбитые пробирки с какой-то гнилью и плесенью, на средней — какие-то луковицы в маленьких горшочках, а снизу — гниющий труп, сложенный пополам, в котором Мария узнала своего бывшего однокашника — Петра, который, на самом деле, умер не от туберкулеза.


Вопросы по произведению.

1. В чем смысл рассказа?

2. Какая была мотивация в действиях главной героини?

3. Что автор вкладывает в понятие "идеальные дети"?

4. Почему на протяжении рассказа дети сопоставляются с тюльпанами? Почему именно красными?

5. Что обозначает концовка? Почему автор решил оставить ее открытой?


Текущий рейтинг: 35/100 (На основе 12 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать