Веретено

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Story-from-main.png
Эта история была выбрана историей месяца (май 2018). С другими страницами, публиковавшимися на главной, можно ознакомиться здесь.


Про избу, что на отшибе стояла, недоброе говорили. Да и про хозяйку саму — не меньше. Что, мол, если забредет на огород ее какая-нибудь скотина, коза, там, или корова — непременно потом заболеет. Ребятня босоногая за подвиг почитала ночью через плетень перемахнуть да заглянуть в окно, а то и до утра просидеть под ним, в три погибели скорчившись. А потом рассказывать, что до рассвета лучина горела, мол, да жужжало колесо прялки.

Но если приключалась с кем хвороба, немочь нападала — все одно, за Белый Яр шли да уже от калитки начинали кланяться и просить:

— Не оставь, Меланья, помоги! Занедужил дед, не встает с полатей!

Никогда еще хозяйка не отказывала. Бывало, и дело на середине бросала — хлеб недопеченный, скотину недоеную, избу неметеную — так и шла сразу.

Придет, травок заварит, побормочет что-то — глядишь, и отступит хворь.

Те из просителей, кто поумней, сразу предлагали в ответ воды наносить, или дров нарубить, или порог покосившийся поправить. На пироги зазывали, угощали лесными ягодами и медом. Меланья подарки с поклоном принимала, за услуги благодарила — и расходились все друг другом довольные.

Но стоило кому-нибудь о плате хоть словечко проронить или кошель с медью сунуть, сразу хмурились брови, губы в нитку поджимались:

— Ничего мне не надо. Смогла — помогла. Все ж люди...

Словом, хоть и говорили разное, но любили хозяйку, а за глаза звали — наша Мила, и в обиду чужим не давали. А летом и осенью, когда муж ее в дружине за князя воевал, частенько заглядывали — по хозяйству помочь.

Так и жили.

∗ ∗ ∗

Лето в этот раз выдалось сухое, дымное, заполошное. Поговаривали, пшеницы мало уродилось, яблоки в садах еще в завязи наземь попадали, грибов в лесу — тех и туеска не наберешь. Но белоярских напасть миновала. В низине земля не так уж сохла, а может, пряжа, в колодец брошенная, Мокоши подношение, помогла... Кто знает. Все одно — голода не боялись.

Но то у Белого Яра.

В других местах куда хуже было. Кое-где, слухи ходили, и вовсе дома по сухому времени от искры или молнии, как пакля, заполыхали — целыми деревнями выгорало. Кто выживал — в город тянулся, там всяко работа есть, а значит, и крыша над головою, и миска похлебки. Иные же, которые к зверям поближе, в кучи сбивались и грабить шли своих же соседей, что поудачливей. К таким вот волчьим стаям порой вожаки примыкали — люди лихие, разбойные.

Хоть и были такие подорожные вольницы небольшие, человек по десять, но боялись их похлеще мора.

Потом, правда, полегче стало. Сжали пшеницу, в снопы связали, смолотили... Как урожай отпраздновали-отгуляли — дожди полили. Белоярские больше по избам сидеть стали, кроме Меланьи. Она-то, почитай, каждый вечер на дорогу выходила, с холма глядела, милого своего ждала. Что дождь, что ветер — ей все одно.

Потому-то первая незваных гостей и заметила.

...Эта "волчья стая" не такая уж и большая была, всего-то пять человек, да больно вожак оказался грозен. Хоть и седой, а при сабле, через всю рожу рубец страшенный — с таким и мать родная не узнает. А глаза-то... Как колодцы с гнилой водой. Сразу видно — такому человека загубить, что комара прихлопнуть. Да и остальные ему под стать — злые, но тихие, едут на лошадях молча, только сбруя бряцает.

И зоркие.

Хоть и дождь лил, а все ж девичью фигурку у камня заметили.

— Ты чья будешь? Белоярская?

Голос у вожака хриплый оказался — будто ворона закаркала. Так бывает, коли горло в драке перешибут, но не насмерть, а так, чтоб зажило потом.

— Белоярская.

Сощурился вожак, знак своим прихвостням сделал. Тронули они поводья — лошади встали полукругом. Позади — камень холодный, впереди — конское дыхание шумное. Тут и парнишка-то не проскользнет, не то, что девка с юбками до земли, в платке намокшем. Однако ж стоит — глаза не прячет, только губы побелели.

— Коли белоярская, может, и дорогу к деревне покажешь? Погорельцы мы, люди бедные. А у вас, говорят, богато живут... С каждого двора по горсти серебра — авось не обеднеете. Так?

Говорит с издёвкою, глумливо. И эти, рядом, ухмыляются. Самый молодой еще и взглядом под платок норовит забраться. А в деревне хоть и не бедствуют, а лишнего мешка зерна нет, не то, что кошеля с серебром. Где-то свадебку по осени играть собрались, где-то дети малые...

Меланья голову подняла, прямо в глаза вожаку взглянула.

— Отчего не показать. Покажу. Только с утра. Дорогу размыло. И пеший ноги переломает, по темноте-то, а уж конный...

Оглянулся вожак, привстал в стременах. И правда, солнце-то уже садится, а дорога вниз идет. Коли здесь под копытами месиво, то что там-то будет?

— С утра, говоришь... — щерится. — А сейчас — назад поворачивать прикажешь?

Думал — стушуется, а она только плечами пожала.

— Зачем же сразу — поворачивать. Моя изба на отшибе стоит — вон, у леса, по тропе. Коли дров нарубить поможете, в сарай пущу на сене переночевать.

Захохотал вожак:

— Может, и накормишь еще?

— Накормлю, ежели щами постными не побрезгуете.

Тут уж задумался седой. На юродивую девка не похожа, а живет на отшибе — видать, не любит деревенских, да и они ее тоже. Может, отомстить кому хочет? Али не понимает, кто пожаловал?

Потом рукой махнул. Никуда деревня не денется, а ночью на колдобинах и впрямь можно ноги коням переломать. А девку на ночь связать можно, чтоб не побежала к своим, не предупредила.

— Уговорила, — усмехнулся. — Показывай дорогу, — и кивнул своим дружкам.

Думал вожак, заведет их девка в болото, однако ж не обманула она — в избу зазвала. Коней под крышу пристроила, к своей скотине. В печь сунулась — и вправду горшок щей вытащила.

Вожак удивился:

— Надо же, не соврала!

— А чего врать-то? — девка все так же плечами пожала. — Вас я накормлю, глядишь, и мужа моего на дальней стороне куском хлеба не обделят.

"Так вот оно что, — смекнул вожак. — Суеверная. Боится за благоверного, потому людям не отказывает". А вслух сказал:

— Как звать-то тебя, блаженная?

— Меланья я. Деревенские Милой кличут.

Ровно ответила — хоть бы раз голос дрогнул.

Поела вольница подорожная — и повеселела. Это на ветру, на дожде легко вид суровый держать, а попробуй в тепле и сытости хмуриться. Разговорились, конечно. Кто-то байки травит, кто-то хохочет, кто-то на Меланию глаз положил — фигура-то у нее видная. Да и сама она, верно, хозяйка хорошая — в избе порядок, чистота, прялка — и та затейливо украшена. Только веретено старое, потемневшее.

— Так как — дров не нарубите?

Вожак про себя усмехнулся — и не боится спрашивать. Вот ведь смелая! Или глупая?

— Вот вернемся из деревни завтра — и нарубим, — хохотнул. — А покуда радуйся, что хоть тебя не тронули.

Пугает — а ей хоть бы что. Только косу потеребила черную.

— Благодарствую и за это. Коли сами работать не желаете — мне-то хоть дозволите? — и на прялку кивнула.

Шайка хохотом грохнула. Ишь, работящая! А вожак только рукой махнул.

— Иди, пряди. Кто ж тебя не пускает.

Села, по кудели рукой провела... Колесо крутанула тихонечко — нить потянулась. Молчит Меланья, трудится, будто никого больше вокруг и нет. Только напевает вполголоса, а что — не разобрать. То ли причитает по-своему, по-бабьи, то ли просто бормочет, что в голову взбредет.

Тянется нитка длинная,
       Тянется ночка долгая,
       Ай, госпожа небесная,
       Выгляни из-за тученьки!
       Ты из недобрых помыслов
       Нити прядешь шелковые,
       Сны навеваешь горькие,
       Веки смежаешь дрёмою.
       Али ты младшей дочери
       Нынче откажешь в помощи?
       Али ты сны тяжелые
       Злым не навеешь ворогам?

Долго ли, коротко ли — стих дождь. Разбежались тучи, посеребрила луна листья мокрые, траву и плетень дальний. Нахмурился вожак: хоть пили все простую воду, но захмелели, как от вина. Один глаза закрыл, сонный. Следом за ним другой на руки сложенные голову уронил. А Меланья знай себе нить из кудели тянет... Отяжелели у вожака веки, свинцом тело налилось. Лунный свет из-за ставней в глаза бьет, и чудится разбойнику, что распустились у хозяйки косы, до самого пола свесились волосы. Веретено растет, все больше и больше оно, скоро уж в рост человеческий сделается...

Встала Меланья с лавки, подошла к тому разбойнику, что у самого края спал — и рукой по голове ему провела. Потянулась к веретену тоненькая ниточка. Закрутилось оно снова, да только уже не кудель прядет — плоть человеческую.

Распахнулось окошко, лунный свет заливает горницу, будто молоком. Тихо поет хозяюшка...

Тянется ночка долгая,
       Тянется нитка длинная,
       Ладно работа спорится,
       Будет обнова милому.
       Кожа и кудри буйные
       Мягкою станут пряжею —
       И рукавицы на зиму
       Сделаю я любимому.
       Белые кости прочные
       Нитками станут крепкими,
       Буду я ткать без устали,
       Кунтуш сошью для милого.
       Нити из плоти мягкие,
       С шерстью овечьей схожие.
       Коль полотно я сделаю —
       Только кафтан получится.
       А напоследок милому
       Выпряду я из кровушки
       Алого шелка яркого,
       Будет рубаха к празднику.

Спряла одного разбойника — к другому обернулась... Последним вожак остался. Зацепила от него нитку хозяйка — и вздохнула.

— Что ж ты пошел за мной, человек? Али не видел, что тени я не отбрасываю? Али не заметил, что под дождем на мне платье сухое было, только платок вымок? Зачем тебе злоба и жадность глаза застили? Не ходить тебе по деревням больше, не требовать серебра, не пугать чужих жен. Радуйся, что не сестре моей под руку попался — та и вовсе заживо прядет.

Сказала так — и рукой по глазам его провела. Уснул вожак вольницы подорожной, спряла его хозяйка — а он и не почуял.

Ночь миновала, утро и день. А вечером пастушок в деревню вернулся радостный — лошади на луг забрели. Без сбруи, без подков — совсем ничейные. Долго спорили, что с находкой делать, да потом староста велел Меланью позвать. Ее, мол, дело сторона, как скажет — так и будет. Только раз она глянула на лошадей и посоветовала:

— Продайте и деньги поделите, что тут судить...

А как грянули морозы, инеем ветки расписали — воротился муж Меланьин, любимый да ненаглядный. Многим друзьям чужеземные гостинцы привез, а самые богатые — жене своей верной.

Да только она сама его встречать с подарками вышла. А он смотрит, обнимает ее и смеется:

— Краса ты моя ненаглядная! Хоть сирота, а такая рукодельница — как ни вернусь домой, каждый раз меня обновкой радуешь!


Автор: Софья Ролдугина

Источник: samlib.ru

Текущий рейтинг: 89/100 (На основе 358 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать